Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 17

Небо на востоке начало сереть, но татары нас до сих пор не замечали.

Ермак поднял руку.

— Готовсь!

— Пали!

Шесть пушек рявкнули одновременно, взметнулось облако порохового дыма. Я прижал к глазам трубу, не обращая внимания на звон в ушах.

Там, где была левая позиция, вспыхнул огненный столб. Шрапнель угодила точно в цель, и пороховые мешки рванули, разметав людей, пушки, остатки шатра. Грохот взрыва докатился до нас через мгновение.

Вторая позиция уцелела (то есть не взорвалась) — я видел, как из-под войлочных покрывал показались стволы орудий, как выбежали из ближайшей юрты люди в бухарских халатах.

— Банить! Заряжай!

Расчёты работали как заведённые. Сухой банник прошёлся по стволу, следом — мокрый. Новый картуз с порохом, войлочный пыж, шрапнельный снаряд.

Бухарские пушкари пытались развернуть свои орудия в нашу сторону. Я видел, как они суетятся, как один из них машет руками, отдавая приказы.

— Готово!

— Пали!

Второй залп накрыл позицию прежде, чем татарские пушки успели выстрелить. Шрапнель рвалась над самыми головами пушкарей, сея смерть свинцовым дождём.

И тут с дальнего края стана, откуда мы не ждали опасности, ударил пушечный выстрел. Ядро пробило щит и зарылось в снег позади позиции, чудом никого не задев.

— Третья точка! — крикнул я, разворачивая трубу. — Там, за большой юртой!

Я увидел их — пять орудий, спрятавшиеся за дровяными кучами, и расчёты, лихорадочно заряжающие пушки. Успело выстрелить только одно — наверное, было заряжено с вечера.

— Орудия — разворот вправо! Цель — за большой юртой!

Казаки налегли на станины, разворачивая тяжёлые стволы.

— Пали!

Шрапнель накрыла и эту позицию. Я видел, как попадали фигурки пушкарей.

Стан проснулся. Из юрт выбегали люди, хватали оружие. Крики, звон металла, ржание лошадей — всё смешалось в один непрерывный шум.

Первая волна атакующих ринулась к нашей позиции. Татары бежали на нас, натягивая луки, оставив лошадей за спиной, понимая, что те не пройдут по снегу.

Но снег остановил и их лучше любой стены. Люди тоже тонули в белой пелене по пояс, почти по грудь.

— Легкие орудия — картечью — пали!

Двадцать пушек ударили разом. Передние ряды атакующих просто исчезли — картечь смела их, как ураган сметает сухие листья. Те, кто шёл следом, падали на тела товарищей, слышались крики боли и ярости.

Стрелы полетели на нашу позицию чёрной тучей. Они стучали о щиты, вонзались в дерево, застревали в шкурах. Казаки пригибались за укрытиями, но несколько человек всё же было ранено — стрелы находили щели между щитами, рикошетили.

— Терпим, братцы! — крикнул Ермак. — Щиты держат!

Большие пушки продолжали работать по стану. Шрапнельные бомбы рвались над юртами, над скоплениями воинов, над коновязями. Паника там нарастала с каждым разрывом.

Татары не отступали. Вторая волна атакующих нахлынула на позицию — пешие, увязая в снегу. Они лезли через тела своих товарищей, и некоторые уже были в тридцати саженях от наших укреплений.

— Гранаты готовь!

Казаки зажгли фитили. Я увидел, как их руки взметаются вверх и чёрные шары летят навстречу атакующим, взрываясь в снегу и в воздухе, осыпая их чугунными осколками.

Десятки гранат полетели вслед за первой. Взрывы вспахивали снег, валили людей пачками. Но татары всё лезли — отчаянно, не считаясь с потерями.

Справа раздался крик:

— Обходят! Обходят!

Я обернулся. Часть татар обогнула нашу позицию и теперь атаковала с фланга. Оттуда дождем полетели стрелы.

Казаки с арбалетами перебежали в ту сторону и открыли стрельбу. Арбалетные болты летели точно и страшно — каждый выстрел валил человека.

Легкие пушки развернулись и ударили картечью по обходящей группе. Снег окрасился красным.

Но некоторые всё же прорвались совсем близко. Я видел искажённые яростью лица в пяти саженях от щитов.

— Огнемёты!

Казаки просунули за щиты железные трубки. За их спинами другие качали меха, нагнетая давление в бочонки с зажигательной смесью. Струи огня ударили в атакующих.

Крики горящих людей были страшны. Они катались по снегу, пытаясь сбить пламя, но огонь плохо гас даже от снега — прилипал к телу и горел.

Я снова поднял трубу, осмотрел стан. Большие пушки сделали своё дело — множество юрт попало под шрапнель, пороховые запасы взорвались. Тела лежали повсюду, и живые метались между ними, не зная, куда бежать.

Перед нашей позицией образовался настоящий вал из мёртвых тел. Снег пропитался кровью на сотню саженей вокруг. Раненые стонали, ползли назад.

Пороха у нас было вдоволь. Большие пушки продолжали методично разрушать стан, а лёгкие встречали картечью каждую попытку приблизиться.

Солнце поднялось над горизонтом, и я увидел, что атаки прекратились. Татары отхлынули назад, к юртам. Там началось какое-то движение. Люди что-то кричали, перебегали с места на место.

И тут над станом разнёсся крик — сначала один голос, потом десятки, сотни:

— Шир! Шир! Аман!

Мир. Сдаёмся.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ермак.

Пушки смолкли. В наступившей тишине особенно громко звучали стоны раненых и треск огня.

Из стана вышел человек и медленно побрёл к нам через залитое кровью поле. Это был старик в богатом халате, расшитом золотом, — мурза, не иначе. Но голова его была непокрыта, седые волосы развевались на морозном ветру.

— Голову обнажил, — негромко сказал Ермак, и в его голосе послышалось уважение к человеку, решившему прекратить бессмысленную бойню. — По-ихнему это значит — на твою милость отдаюсь, делай что хочешь.

В руках старик держал кусок светлой ткани. Древний знак, понятный всем народам: я сдаюсь, я прошу пощады.

Казаки молча смотрели, как он приближается. Позади него, из дыма и хаоса разорённого стана, выходили другие — женщины, старики, воины, побросавшие оружие. Тысячи глаз смотрели на нас — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с покорностью.

Мурза остановился в двадцати шагах от наших щитов. Ветер трепал полы его халата, но старик стоял прямо. Ермак, сотники, я и переводчик вышли ему навстречу.

— Кто ты? — спросил Ермак через нашего переводчика.

Старик стоял прямо, сохраняя достоинство, несмотря на все унижение.

— Я — мурза Алтынбек, — ответил он хриплым голосом. — Из рода Тайбугинов. Пришёл говорить от имени всего народа.

Имя это когда-то слышалось у нас. Мурза был один из старейших и уважаемых татарских вельмож, из тех, что помнили ещё времена до Кучума, когда сибирские татары жили под властью потомков Тайбуги. Человек с весом и влиянием.

Ермак кивнул, признавая статус посланника.

— Говори, мурза.

— Мы просим пощады, — произнёс он, и слова эти дались ему явно нелегко. — Довольно крови. Наши воины пали, наши юрты горят, наши женщины плачут. Мы не победим в этом бою. Мы сдаёмся на твою милость, атаман.

Ермак выслушал перевод Кузьмы и долго молчал, глядя на старого мурзу.

— Пусть сюда придёт хан Канай, — наконец сказал Ермак. — И с ним — мурза Кутугай. И ещё десять влиятельных мурз. Тогда будем говорить и действовать.

Алтынбек склонил голову.

— Хорошо, атаман. Я передам твои слова.

Он обернулся к татарскому стану и прокричал что-то на своём языке. Из-за ближайшей юрты выскочил молодой воин, подбежал к мурзе, выслушал приказание и помчался обратно, утопая в снегу.

Потянулись минуты ожидания. Казаки стояли наготове, не опуская оружия. Я заметил, как несколько стрелков перезаряжают пищали — на всякий случай. Ермак неподвижно смотрел на вражеский стан, и лицо его было непроницаемо.

Прошло около получаса, прежде чем от татарских шатров отделилась группа людей. Впереди шёл мальчик — хан Канай, тринадцатилетний властитель Сибирского ханства, ставший им после гибели своего отца Кучума. Рядом с ним ступал высокий старик — мурза Кутугай, наставник юного хана и фактический правитель татар. За ними следовали ещё десять мурз, все в богатых одеждах, но без оружия.

Они приближались медленно, увязая в снегу. Канай шёл с поднятой головой, стараясь держаться по-царски, но я видел, как дрожат его губы — от холода или от страха, а может, от того и другого. Кутугай поддерживал мальчика под локоть, помогая преодолевать сугробы.

Наконец они остановились перед нашими позициями. Кутугай выступил вперёд и заговорил — голос его был низким, властным, но в нём слышалось смирение. Признал человек проигрыш.

— Атаман Ермак, — перевёл наш толмач его слова, — мурза Кутугай от имени хана Каная и всего татарского народа просит мира. Мы готовы принять твои условия.

Ермак кивнул и заговорил — медленно, чётко, давая переводчику время переводить каждую фразу.

— Хан Канай, мурза Кутугай и все присутствующие здесь мурзы пусть поклянутся на Коране, что признают власть московского государя. Будут ему подчиняться и платить ясак, как положено подданным.

Я видел, как передёрнулось лицо Кутугая при этих словах, но он сдержался и молча кивнул.

— Далее, — продолжал Ермак. — Все ваше оружие — луки, сабли, копья, пушки и всё прочее — передадите нам. Сейчас же. Также отдадите все драгоценности и ценные вещи.

Кутугай снова кивнул, хотя в его глазах опять мелькнула боль.

— И ещё, — Ермак чуть возвысил голос, — дадите двенадцать влиятельных мурз в аманаты. Они будут жить в Кашлыке как залог того, что татары не нарушат мира и не поднимут оружия против казаков.

Тут я тронул атамана за рукав и тихо шепнул:

— Ермак Тимофеевич, потребуй ещё пять сотен работных людей для строительства по весне. Тобольск ставить надо, а рук не хватает…

Атаман чуть повернул голову, взглянул на меня и едва заметно кивнул.

— И последнее, — сказал он татарам. — По весне пришлёте пятьсот работных людей для строительства. Будут работать под нашим присмотром, пока не закончим дело.

Кутугай выслушал перевод и переглянулся с другими мурзами. Те угрюмо молчали, но никто не возразил. Наконец наставник юного хана снова повернулся к Ермаку.

— Мы принимаем все твои условия, атаман, — сказал он. — Но у нас есть одна просьба. Не трогай нашу веру и наши обычаи. Позволь нам жить по законам предков, молиться нашему Богу, соблюдать наши обряды.

Ермак помолчал, обдумывая ответ. Хотя он был очевиден — попытка насильно обратить татар в христианство вызвала бы бесконечные восстания и сопротивление. Разумнее позволить им сохранить веру, получив взамен покорность и ясак.

— Добро, — наконец сказал атаман. — Веру вашу трогать не станем. Живите по своим обычаям, молитесь своему Богу. Но московскому государю служите верно.

Кутугай склонил голову в знак согласия. Затем он обернулся к одному из мурз и отдал приказания на татарском. Тот поспешил обратно в стан.

Через некоторое время к краю татарского лагеря потянулись вереницы людей. Они несли оружие — луки, колчаны со стрелами, сабли в ножнах и без, ножи. Отдельно, на волокушах, тащили пушки — все двадцать. Всё это оставляли в огромной куче на утоптанном снегу.

Рядом росла другая куча — ценности. Богатые халаты и шубы, серебряная посуда, украшения, ковры, дорогая сбруя. Татары отдавали всё, что имело хоть какую-то ценность, и лица их были мрачны, как даже не знаю, что.

Разумеется, они много чего припрятали, как из оружия, так и из ценных вещей, но проверить это невозможно.

Потом привели аманатов — двенадцать мурз, молодых и не очень, знатных родов. Они стояли кучкой, понурив головы, и я видел, как некоторые из них с трудом сдерживают слезы. Расставание с семьями, неизвестность будущего, унижение — всё это было для них очень невесело.

Ермак осмотрел добычу и нахмурился. Умеет же делать атаман недовольную физиономию, когда это необходимо.

— Много добра, — сказал он Кутугаю. — Нам своими силами до Кашлыка не довезти. Дай людей и сани.

Мурза склонил голову и отдал распоряжения. Татары привели несколько десятков больших саней и выделили людей — крепких мужчин, которые должны были тащить добычу по снежной целине. Лошадей не запрягали — по такому глубокому снегу кони не прошли бы и версты. Всё придётся везти на себе, как бурлаки тянут барки против течения.

Казаки быстро грузили трофеи на сани. Оружие связывали в тюки, ценности укладывали в мешки и короба. Пушки привязали к отдельным волокушам. Работа шла быстро, несмотря на мороз, усталость после бессонной ночи и бой.

Наконец всё было готово. Длинная вереница саней вытянулась по снежной равнине. Татарские работники потащили сани, казаки встали сзади и спереди, охраняя добычу и пленников. Аманаты шли отдельной группой, под присмотром десятка стрелков. Не думаю, что побегут.

Ермак в последний раз оглянулся на татарский стан — разорённый, притихший, окутанный дымом догорающих юрт. Хан Канай и мурза Кутугай стояли на краю лагеря, глядя нам вслед. В глазах мальчика-хана, как мне показалось, была ненависть, а у Кутугая — холодный расчёт человека, который ещё не сдался до конца. Уцелеет ли его власть теперь? Может, еще попросит ради этого даже помощи у Ермака. Политика — штука такая.

— Трогай! — скомандовал атаман, и наш отряд двинулся в обратный путь.

Снег скрипел под полозьями саней, казаки негромко переговаривались, делясь впечатлениями от ночного боя. Кто-то затянул песню — тихую, протяжную, под стать бескрайним сибирским просторам. Я шёл рядом с Ермаком, чувствуя странную смесь усталости и удовлетворения.

Мы победили. Не уничтожили врага — подчинили его. Заложили основу для чего-то большего, чем простой набег. Сегодняшняя капитуляция татар означала признание русской власти над Сибирью — пусть пока только формальное, пусть подкреплённое лишь клятвами на Коране и заложниками в Кашлыке. Но это лишь начало.

А пятьсот работников по весне — это означало, что Тобольск будет построен. Настоящая крепость, форпост нашего присутствия в этих землях. Я в очередной раз представлял себе план будущего города — огромный город на высоком берегу Иртыша, с башнями, воротами, церковью и посадом. Когда-нибудь он станет столицей всей Сибири…

Но это были мысли о будущем, а пока нам предстоял долгий путь по зимней тайге, с тяжело гружёными санями, пленниками и добычей. Путь домой — в Кашлык, нашу временную столицу в покорённой (хотя и не до конца) земле.