Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 21

— Лодки! Три лодки! — закричал кто-то.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу. Действительно, показались три больших судна приближались к Тобольску, в котором сейчас был и я, и Ермак. Размером они походили на наши струги, но конструкция была несколько иной — борта повыше, нос более острый. Шли они под парусами и на вёслах, довольно резво для гружёных судов. На похожих до зимы приплывал строгановский приказчик.

Не он ли снова явился? Еще раз захотел быть брошенным мордой в грязь?

Ермак скоро был на пристани. Рядом с ним стояли сотники — Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и другие.

— Что скажешь, Максим? — спросил Ермак, не отрывая взгляда от приближающихся судов.

— Не татары, понятное дело, — ответил я, пожалев, что нет с собой подзорной трубы. — Но кто именно — разглядеть не могу.

Мы спустились к берегу. Казаки уже высыпали на стены, многие с оружием. Пушкари заняли свои места — после разгрома Кутугая мы не слишком расслаблялись.

Лодки подошли ближе, и я разглядел на переднем судне стяг с двуглавым орлом. Государев стяг!

— Из Москвы, — нахмурился Иван Кольцо. — Вот уж кого не ждали.

Три судна причалили к берегу, выбросили сходни. С переднего судна первыми сошли стрельцы в красных кафтанах — человек двадцать, при бердышах и пищалях. За ними появились двое в богатых одеждах.

Первый — худощавый мужчина средних лет в тёмном суконном кафтане, отороченном мехом. Лицо умное, внимательное, с аккуратно подстриженной бородкой. Глаза цепкие, оценивающие — сразу видно человека, привыкшего замечать всё и делать выводы.

Второй — помоложе, широкоплечий, в кафтане стольника. Этот держался по-военному прямо, рука привычно лежала на рукояти сабли. Стрельцы выстроились за его спиной, ожидая приказов.

Ермак шагнул вперёд. Я последовал за ним вместе с сотниками.

— Кто такие будете? — грубовато спросил атаман.

Худощавый ответил. Негромко, спокойно.

— Думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов. Прибыл по государеву указу к атаману Ермаку.

— Стольник Дмитрий Петрович Салтыков. Отряжен по государеву делу для охраны посольства.

Ермак кивнул, будто каждый день встречал таких высоких гостей. Никакого удивления на лице. Хотя на деле от таких новостей глаза должны на лоб полезть. Думный дьяк Посольского приказа — фигура важная до безумия.

— Ермак — это я. Добро пожаловать в Сибирь, гости московские. Коли от государя — милости просим.

Щелкалов огляделся, и я заметил, как его глаза расширяются при виде стен и башен. Он владел собой, но удивление чувствовалось.

— Благодарствуем за привет, атаман. Долог был путь, но, вижу, не напрасен. Слухи о делах твоих сибирских до Москвы доходили, но и слухам не веришь, пока своими глазами не увидишь.

— Увидишь, — сказал Ермак. — Пойдём, покажу, что мы тут построили.

Мы повели московских гостей вдоль стены. Я наблюдал за их лицами и с трудом сдерживал удовлетворение. Щелкалов и Салтыков старались сохранять невозмутимость, но получалось у них не всегда хорошо.

— Что за камень такой? — спросил Щелкалов, проведя рукой по серой поверхности башни. — Не видал прежде. Не кирпич, не тёсаный камень.

— Литой камень, — ответил я. — Из песка, извести и иных составов. Застывает крепче природного.

Щелкалов посмотрел на меня долгим взглядом:

— А ты кто будешь?

— Максим, — сказал Ермак. — Мастер. Без него ничего этого не было бы.

Дьяк кивнул, запоминая. Я видел, что он отмечает каждую деталь — и башни, и пушки на стенах, и все остальное. Не знаю, зачем он явился, но что попутно в его обязанности входит разведка и установление «что тут и как», однозначно.

Мы поднялись на стену. Отсюда открывался вид на внутренность города. Жилых построек внутри пока было немного — казармы, кузницы, литейки, склады и прочее. Большая часть людей пока жила в шатрах и во времянках. Строительство продолжалось.

— Жителей пока мало, — сказал Ермак. — Те, кто работает, да казаки. Но место готовим для многих. Город должен стоять крепко.

Щелкалов заметил среди работников людей в татарской одежде.

— А это кто трудится? — спросил он. — Татары?

— Татары, — подтвердил Ермак. — Мурза Кутугай прислал. После того как мы его войско разбили и он покорность принял.

— Кутугай? — Щелкалов чуть наклонил голову. — Это кто же такой? А что с Кучумом?

— Убит Кучум, — ответил Ермак. — Войско его разбили, самого порешили. Кутугай после него главным среди татар остался. Но теперь он под нашей рукой ходит.

Щелкалов покрутил головой. Вижу — не ожидал он такого. Кучум для Москвы был главным противником в Сибири, о нём годами докладывали. А тут — убит, и всё. Хотя, может, и знал он про Кучума, а удивление он делает, чтоб Ермаку комплимент получился. Недаром в посольстве работает, знает, как разговаривать с самыми разными людьми.

Мы спустились со стены и направились в острог, к новой избе, которую недавно достроили для совещаний. Внутри было просторно, пахло свежим деревом. Длинный стол, лавки вдоль стен. Эта изба побольше, чем та, которая была для этих целей в Кашлыке. Нам принесли угощение — не богатое по московским меркам, но сытное.

Когда расселись, Щелкалов заговорил:

— Атаман Ермак Тимофеевич, великий государь Федор Иванович и боярин Борис Фёдорович Годунов шлют тебе свою милость. Дела твои сибирские дошли до государевых ушей, и доволен государь службой твоей. Повелено мне передать тебе — жалует государь тебя своей милостью и желает видеть тебя в Москве. Явиться должен ты пред государевы очи для получения приказов, для награждения за службу верную и для того, чтобы своими устами поведать, что творится в Сибири. Государь и Борис Фёдорович желают услышать всё из первых рук.

Повисла тишина. Я посмотрел на лица сотников. Иван Кольцо нахмурился, Мещеряк переглянулся с Саввой. Видно было — не нравится им такой поворот.

Первым заговорил Кольцо:

— В Москву, значит? Атаман, не езди. Засада это.

— Верно говорит Иван, — поддержал Мещеряк. — Не отпустят тебя назад. А то и в кандалы закуют. Наверняка купцы да бояре царю и Годунову что-то нашептали. Строгановы, к примеру.

Савва кивнул:

— Мы тут кровь проливали, жизни клали, а как дошло до наград — так в Москву явись? Нет, атаман, не езди. Пропадёшь.

Щелкалов поднял руку, нахмурился.

— Негоже так отзываться о государе и Борисе Фёдоровиче. Не ведаю я воли государевой в полной мере, но передаю то, что велено. Награждение обещано, не кандалы.

— А почём нам знать? — не унимался Кольцо. — Ты, дьяк, человек посольский, говоришь, что велено. А что на деле будет — кто скажет?

Я молчал, наблюдая за происходящим. Ситуация была непростой. С одной стороны, вызов в Москву — дело обычное. Царь хочет видеть человека, который творит такие дела на окраине державы. С другой — опасения сотников не были беспочвенными. Ермак всё-таки бывший разбойник, вольный казак, а теперь держит целую область. Для московских властей это могло быть поводом для беспокойства. Да и что там еще Строгановы наговорили…

Ермак долго молчал, потом сказал:

— Хорошо. Поеду.

— Атаман! — начал было Кольцо, но Ермак остановил его жестом.

— Поеду, — повторил он твёрдо. — Но скажи мне, дьяк, знает ли государь и Борис Фёдорович, что тут творится в Сибири?

Щелкалов чуть приподнял бровь:

— А что тут творится? Вижу — взял ты, Ермак, Сибирь под свою власть. Крепость строишь, татарских мурз под руку привёл. Чего ещё?

Ермак покачал головой:

— Кучума разбили, это верно. Кутугая тоже. Но Сибирь не пуста. В двухстах верстах отсюда вниз по Иртышу Бухара ставит свой город. Сильный город, с войском. Бухарский хан готовится завоевать Сибирь и забрать всё, что мы взяли.

Щелкалов откинулся назад:

— Не может быть. Бухара далеко. С чего бы им сюда лезть?

— Сибирь — земля богатая, — ответил Ермак. — Меха, рыба, железо. Бухарцы торгуют со всей Азией. Им Сибирь нужна. Кучум был их ставленником, а теперь они сами пришли.

Дьяк и стольник переглянулись. Салтыков, до этого молчавший, спросил:

— Видел ли кто этот город? Или слухи одни?

— Видели, — сказал Ермак. — Наша разведка доходила. Город строится на холме у реки. Стены деревянные, но высокие. Внутри войско — тысячи три, а то и больше. И это только начало. С юга ещё подходят.

Щелкалов постучал пальцами по столу:

— Бухарцы в Сибири. Вот уж новость для государя.

— Потому и говорю, — продолжил Ермак. — Поеду в Москву, но с условием. Ты, дьяк, стольник и те, кого захотите взять — пойдёте со мной и моей разведкой вниз по Иртышу. Поглядим вместе на город бухарский. Осторожно, чтобы не заметили. Хочу, чтобы вы своими глазами увидели и свидетелями были перед государем. Чтобы знал царь — не обманываю я, не выдумываю, а стою здесь, чтоб Русь от иноземцев защищать.

Снова повисла тишина. Щелкалов смотрел на Ермака, оценивая его слова. Потом повернулся к Салтыкову. Стольник чуть кивнул.

— Дело опасное, — сказал Щелкалов. — Коли правда твоя, атаман, то бухарцы нас не помилуют, если поймают.

— Не поймают, — ответил Ермак. — Мои люди Иртыш знают. Подойдём, поглядим и уйдём. Ты, дьяк, человек посольский — понимаешь, что такое свидетельство. Одно дело — мои слова передать государю. Другое — самому видеть и подтвердить.

Щелкалов помолчал ещё, потом медленно кивнул:

— Разумно говоришь, атаман. Хорошо. Согласен. Пойдём, поглядим на город бухарский. Но людей возьму — стольника Дмитрия Петровича и десяток стрельцов. Негоже без охраны ходить.

— Договорились, — сказал Ермак.

Я смотрел на них и думал: вот она, политика. Москва хочет знать, что творится в Сибири. Ермак хочет доказать, что угроза реальна. Обе стороны нуждаются друг в друге — но доверия между ними нет. Поход к бухарскому городу должен был это изменить. Или хотя бы дать Москве понять, с чем мы тут столкнулись.

Сотники переглядывались, но молчали. Решение было принято. Теперь оставалось готовиться к походу.

Мы вышли на рассвете следующего дня после разговора. Три лодки — маленькие, лёгкие, на шесть-восемь человек каждая. В первой — Ермак, я и четверо казаков-разведчиков. Во второй — Мещеряк с пятью своими людьми. В третьей — Щелкалов, Салтыков и шестеро стрельцов.

Стрельцы были отборные — рослые, крепкие, в добрых кафтанах. Пищали у них были московской работы. Но смотрели они по сторонам с опаской — Сибирь для них была краем света, дикой землёй, где за каждым кустом может таиться враг. И что интересно, в этом они были абсолютно правы.

Плыли осторожно, держась берега. Ермак посадил на нос лодки казака с подзорной трубой — высматривать опасность.

Щелкалов, когда впервые посмотрел в такую трубу, долго молчал. Потом спросил:

— Откуда это?

— Сами делаем, — ответил Ермак.

Дьяк покачал головой. Ничего не сказал, но я видел — запомнил. Как такое не запомнишь!

Первые дни прошли спокойно. Иртыш нёс нас вниз по течению — широкий, неторопливый, ещё мутный от весеннего половодья. По берегам тянулся лес — сосны, берёзы, местами кедрач. Изредка встречались рыбацкие стойбища — остяки выходили на берег, смотрели на наши лодки, но не приближались.

Потом Ермак приказал идти только ночами. Днём прятались в заводях, под нависающими ветвями. Дьяк не спорил — понимал, что атаман знает своё дело.

Щелкалов оказался человеком неожиданного характера. Не чванился, не требовал особого обхождения. Ел то же, что и казаки, — вяленое мясо, сухари, разваренную крупу. На привалах сидел у костра, слушал казачьи разговоры. Иногда задавал вопросы — короткие, точные. Про Кучума спрашивал, про битвы. Ермак отвечал скупо, но от ответов не уклонялся.

— А этот Кутугай, — спросил как-то дьяк, — что за человек?

— Очень хитрый и умный.

— И ты его заставил присягу принести?

— Заставил. Шерть на Коране принёс. Аманатов дал. Оружие сдал. А что ему было делать, коли в ловушке безвыходной оказался.

— Выходит, Сибирь взята, — улыбнулся Щелканов.

Ермак усмехнулся — невесело, одними губами.

— Не все так хорошо. Скоро сам увидишь, Василий Яковлевич.

На пятую ночь мы достигли места. Лодки спрятали в густых зарослях ивняка, в версте от города. Дальше пошли пешком — через лес, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь.

Вышли на пригорок, поросший соснами, когда небо на востоке уже начало сереть. Внизу, в широкой речной долине, раскинулся город.

Я слышал, как Щелкалов втянул воздух сквозь зубы. Салтыков рядом с ним тихо выругался.

Город был огромен. Не по нашим, сибирским меркам — по любым меркам. Деревянные стены тянулись на версту, а то и больше. Башни стояли через каждые сто саженей — массивные, в три яруса. За стенами виднелись крыши домов, поднимался дым из многих труб. На реке, у пристаней, теснились лодки и большие плоскодонные суда — не один десяток.

Ермак молча протянул дьяку подзорную трубу. Тот приложил её к глазу, долго смотрел.

— Пушки видишь? — спросил атаман.

— Вижу. — Голос Щелкалова был глухим. — Большие. Шесть на этой стороне… нет, семь.

— На каждой стороне столько же. Всего — около тридцати. Литые, бронзовые. Не чета тем, что у Кучума были.

Дьяк опустил трубу, посмотрел на Ермака.

— Откуда? Откуда у бухарцев такое?

— Из Турции везут. По степи, на верблюдах. Долго везут, тяжело — но везут. — Ермак взял трубу, сам посмотрел на город. — Людей видишь? Вон там, у стены?

Я тоже смотрел. Видел воинов — много, сотни. Видел, как отряд конницы выехал из ворот и ушёл куда-то на юг. Видел работных людей — они тащили брёвна, копали землю, что-то строили у самой воды.

— Мастера там есть, — продолжал Ермак. — Из Хивы, из Самарканда. Пушки лить умеют. Порох делать умеют. Это не Кучумовы татары, Василий Яковлевич. Это другое.

Щелкалов молчал. Смотрел на город — теперь уже без трубы, просто смотрел.

— Сколько их там? — спросил наконец.

— Тысячи три, а может, и больше. И ещё будут — летом караваны из степи пойдут. Год-два — и двинутся на нас. На Тобольск, на Искер, на всё, что мы взяли.

— Почему сейчас не двинутся?

— Не готовы ещё. Город достроить надо, припасы завезти. И ждут, наверное. Смотрят, что мы будем делать.

Стольник Салтыков подошёл ближе.

— А если ударить сейчас? Пока не готовы?

Ермак покачал головой.

— Малыми силами — сгинем. У меня пятьсот казаков. А там — тысячи. За стенами, с пушками.

— Так что же делать?

— Подкрепление нужно. Люди, пушки, порох. Много. Чтобы не они к нам пришли, а мы к ним. И не через год-два, а скорее.

Мы смотрели, как живёт город, как движутся по улицам люди, как дымят кузни, как разгружают лодки у пристаней. Щелкалов смотрел больше всех — молча, сосредоточенно. Я видел, как шевелятся его губы — считал, должно быть. Считал башни, пушки, воинов.

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.

Ермак собрал круг в тот же вечер. Говорил коротко: едет в Москву, как приказано. С ним — сотник Черкас Александров и трое казаков. Остаётся старшим Мещеряк.

— А вернёшься ли, атаман? — спросил кто-то из толпы.

— Вернусь.

Но я видел его глаза. Он не был уверен.

Потом, уже в темноте, Ермак подозвал меня к своему костру.

— Останешься с Мещеряком, — сказал он. — Делай своё дело. Пушки лей, порох готовь. Может статься, скоро понадобятся.

— А если не вернёшься?

Он усмехнулся — той же невесёлой усмешкой.

— Тогда Мещеряк решит, что делать. Он атаман добрый, справится.

Ночь перед отплытием я не спал. Сидел на берегу, смотрел на чёрную воду. Думал о том, что ждёт Ермака в Москве. Строгановы — враги, это известно. Годунов — человек расчётливый, холодный. Царь Фёдор — тень своего отца, во всём слушает шурина. Что они сделают с атаманом? Наградят? Казнят? Сошлют?

Щелкалов нашёл меня там, на берегу. Сел рядом, долго молчал.

— Что будет с ним? — спросил я наконец.

— Не ведаю, — ответил дьяк. — Воля государева мне неизвестна. И воля Бориса Фёдоровича — тоже.

— Но ты же видел. Видел город. Видел, что Ермак прав.

— Видел. И государю доложу, и Борису Фёдоровичу. Что дальше будет — не в моей власти.

— Ты можешь замолвить за него слово.

Щелкалов повернулся ко мне. В темноте я не мог разглядеть его лица, но голос был усталым.

— Могу. И замолвлю, если случай выйдет. Ермак — человек полезный, это я вижу. И дело сибирское нужное — тоже вижу. — Он помолчал. — Но я не знаю, как что будет. Я не государев родич.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Однако вот что, — продолжал Щелкалов. — Город тот, что мы видели, — это важно. Это — угроза. Борис Фёдорович угрозы понимает.

На рассвете большие лодки делегации отчалили от пристани. Ермак стоял на корме первой — высокий, широкоплечий, в старом кафтане. Махнул рукой казакам на берегу. Те ответили криками.

Я смотрел, как лодки уходят вверх по течению. Смотрел, пока не скрылись за поворотом.

Мещеряк подошёл, встал рядом.

— Думаешь, вернётся?

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь.

— Надежда — дело хорошее. Но порох готовь. И пушки лей. На всякий случай.

Я кивнул. Он был прав. Надежда — дело хорошее. Но порох и пушки нужны всегда.