Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 6

Июньская ночь оказалась безлунной, и темнота укрыла Кашлык плотным пологом. Только редкие факелы у ворот бросали дрожащие отсветы на бревенчатые стены изб, да где-то за острожной стеной тихо плескал Иртыш, катя чёрные воды к далёкому Обь-морю.

Савва Болдырев стоял у коновязи, проверяя подпругу на рыжем мерине. Конь переступал с ноги на ногу, чуя предстоящий поход. Рядом негромко переговаривались казаки — двести человек собрались у выхода из крепости, и хотя голоса звучали приглушённо, само скопление такого количества людей не могло остаться незамеченным. На это и был расчёт.

Весть о грядущем Маметкула пришла давно, а теперь стало известно, что его отряд уже приближается. Маметкул вёл тысячу всадников к Тобольскому острогу.

Болдырев затянул последний ремень и обернулся. В неверном свете факелов он увидел знакомую фигуру — приземистый татарин в засаленном халате стоял у угла ближайшей избы. Ибрагим-бай.

Сотник двинулся к нему, нарочито громко шагая по утоптанной земле. Ибрагим-бай вздрогнул, когда казак навис над ним, — даже в темноте было видно, как расширились его глаза.

— Чего тут забыл, купец? — голос Болдырева прозвучал грубо, с намеренной угрозой. — Ночь глухая, а ты шастаешь.

Татарин попятился, прижав руки к груди.

— Воздухом подышать вышел, атаман, — заторопился он, коверкая русские слова. — Душно в избе, мочи нет. Уже иду, иду обратно.

Он кланялся, отступая мелкими шажками, потом развернулся и засеменил к своему жилью — приземистой избёнке у западной стены. Болдырев смотрел ему вслед, пока тот не скрылся.

Лазутчик. Савва, Ермак и некоторые другие знали это наверняка.

Сейчас Ибрагим-бай станет считать. Большая толпа, не меньше двухсот казаков собирались ночью в поход — это он видел. Сильный отряд. Значит, Кашлык останется пуст. Значит, можно ударить по крепости, пока главные силы русов ушли. Снова можно будет пойти на пристань в ярко-красном халате и дать сигнал.

Болдырев усмехнулся в бороду

Ворота медленно отворились, и колонна двинулась наружу. Факелов не несли — это было бы уже чересчур. И так, кто захочет, поймет, что отряд покидает город. Шли не то чтобы шумно, но и не слишком тихо, переговариваясь. Казаки выезжали верхом из ворот и скрывались в темноте.

Первый десяток. Второй.

И тут колонна иссякла.

Те, кто не успел выйти за ворота, тихо спешились, отвели лошадей на конюшни и вернулись в свои избы. Две сотни казаков растворились в темноте Кашлыка, словно их и не было. А затем осторожно вернулись и те, кто поначалу покинул город.

Если всё пойдёт как задумано — Кутугай узнает от своего человека, что Кашлык почти беззащитен, и пойдет в атаку.

Где их встретят двести пятьдесят человек за крепкими стенами. С пушками, пищалями, огнеметами, скорострельными арбалетами. Защитники города сейчас не испытывают нужды ни в порохе, ни в стрелах.

Болдырев прошёл вдоль притихших изб. Ставни закрыты, все тихо. Никаких следов того, что в десятках изб остались не только дети и бабы, но и готовые к бою казаки.

Где-то там, в тёмной избёнке, Ибрагим-бай наверняка не спит и готовится утром сообщить, что русы ушли. Что крепость пуста. Что время бить.

Пусть сообщает. Пусть у него все получится.

Ловушка расставлена.

…Утро выдалось прохладным, с легким туманом над Иртышом, и когда первые лучи солнца окрасили бревенчатые стены Кашлыка в медовый цвет, из ворот купеческого подворья вышел человек в ярком халате цвета свежей крови.

Ибрагим-бай шёл неторопливо, как и подобает уважаемому торговцу, благоразумно принявшему новую власть. Полы халата, расшитого золотой нитью по вороту и обшлагам, колыхались при каждом шаге. Халат этот он надевал редко — слишком приметная вещь для повседневной носки. Но сегодня приметность и требовалась.

Казаки у ворот, ведущих к пристани, едва глянули на него. Ибрагим-бая здесь знали — торговый человек, полезный. Чего бы ему не прогуляться поутру к реке? Может, товар ждёт, может, просто воздухом дышит.

Купец спустился по утоптанной тропе к бревенчатому причалу. Остановился, заложив руки за спину, и принялся глядеть на противоположный берег. Туман над рекой уже редел, и дальний лес проступал тёмной полосой.

На стене Кашлыка, незаметно, в отдалении от пристани, стояли двое.

— Вышел, — негромко произнёс Прохор Лиходеев, не отрывая глаз от фигуры в красном. — Все, как мы и думали.

Ермак не ответил, только чуть прищурился, наблюдая за купцом.

Ибрагим-бай тем временем сделал несколько шагов по причалу, потом повернул обратно. Прошёлся вдоль берега, остановился, словно залюбовавшись рекой. И вдруг поднял обе руки вверх, будто потягиваясь после сна, разминая затёкшие плечи. Подержал так несколько мгновений и опустил.

— Видал? — Прохор усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Да.

Купец снова двинулся вдоль берега. Красный халат полыхал на сером утреннем фоне, как сигнальный огонь. Ибрагим-бай остановился, повернулся лицом к противоположному берегу и снова поднял руки — но теперь только одну, правую, и помахал ею, словно приветствуя кого-то вдалеке.

Внизу Ибрагим-бай в последний раз прошёлся по берегу, снова поднял обе руки, подержал, опустил. Затем повернулся и неспешно зашагал обратно к воротам.

— Дурень, — проговорил Прохор. — Думает, мы ночью ушли.

Красный халат скрылся за воротами. Ермак тяжело вздохнул.

— Жаль. Была надежда, что правдиво рассказывает нам. Да и торговал, говорят, честно, не так, как другие.

— Торговал честно, — согласился Прохор. — А помогал нечестно.

Прошло около часа. Солнце поднялось выше, туман над Иртышом рассеялся окончательно. Кашлык просыпался: скрипели ворота, перекликались голоса, откуда-то тянуло дымом — казачки затопили печи, готовили еду.

Ибрагим-бай сидел в избе, неторопливо пил чай из пиалы и обдумывал дела. Он сделал все, что требовалось. Теперь осталось только ждать.

Стук в дверь прервал его размышления.

На пороге стоял молодой казачок — лет семнадцати, русый, с едва пробивающимся пушком на подбородке.

— Здрав будь, Ибрагим-бай. Атаман просит тебя к себе пожаловать.

Купец удивлённо приподнял брови.

— Ермак Тимофеевич? Сейчас?

— Сейчас, — кивнул казачок. — Говорит, дело есть.

Ибрагим-бай неторопливо поставил пиалу, поднялся, одёрнул халат. С утра он так и не переоделся — красная ткань всё ещё пламенела на его плечах. Впрочем, какая разница. Мало ли зачем атаман зовёт? Может, про цены спросить хочет, может, про товары какие редкие.

Он вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Молодой казачок шёл впереди, будто показывая дорогу, хотя Ибрагим-бай и сам прекрасно знал, где стоит атаманская изба. В острог Кашлыка ему обычно вход был запрещен, но сегодня купца пропустили — ведь сам Ермак просит его прийти!

У крыльца толпились несколько казаков — бородатые, хмурые, при оружии. Купец мельком отметил это, но не придал значения. Мало ли какие у атамана дела.

Казачок толкнул дверь.

— Входи, Ибрагим-бай. Атаман ждёт.

Купец переступил порог.

…Они навалились сразу, со всех сторон. Чья-то рука зажала рот, не дав крикнуть, чьи-то пальцы вцепились в запястья. Ибрагим-бай дёрнулся, но куда там — его держали четверо здоровых казаков, и сопротивляться было бесполезно.

В рот затолкали тряпку, руки заломили за спину, связали. Чьи-то руки быстро и умело обшарили халат, пояс, сапоги. Отыскали нож — небольшой, с костяной рукоятью, какой носит любой торговец. Больше ничего не нашли.

Его поволокли через двор к приземистой избе у дальней стены — арестантской, куда сажали провинившихся или пленников. Втолкнули внутрь, бросили на пол. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Ибрагим-бай лежал в полутьме, пытаясь отдышаться через кляп. Сквозь щели в стене пробивался свет. Где-то снаружи переговаривались караульные.

Скрипнула дверь. В арестантскую вошёл Ермак.

Атаман остановился над распростёртым на полу купцом. Несколько мгновений молча смотрел на него сверху вниз. Потом нагнулся, выдернул кляп изо рта Ибрагим-бая.

— Напрасно ты нас предал, — произнёс Ермак глухо, и в голосе его не было ни гнева, ни торжества, только тяжёлая, давящая усталость. — Теперь поплатишься за это.

Ибрагим-бай открыл рот, хотел что-то сказать — но Ермак уже выпрямился, повернулся спиной и вышел, не слушая.

Дверь захлопнулась. Снаружи снова лязгнул засов.

Туман стелился над низиной, скрывая всадников, замерших среди редкого березняка. Лошади стояли тихо, приученные к долгим засадам, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Воины не разжигали костров, не переговаривались громко. Ночной холод пробирал до костей, но никто не жаловался.

Айдар-мирза сидел в седле, не спешиваясь уже третий час. Его гнедой жеребец, потомок ферганских скакунов, был вынослив и терпелив, как и его хозяин. Мирза смотрел на восток, где за грядой холмов, за излучиной Иртыша стоял Кашлык, древняя столица Сибирского ханства. Город, который он помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом на поклон к хану Кучуму. Город, который казаки захватили три года назад.

Десять миль отделяло его войско от кашлыкских стен. Полдня пути для пешего, и гораздо меньше для конного отряда. Но спешить было нельзя.

Позади основной массы всадников, укрытые в овраге, стояли легкие арбы с бухарскими пушками. Двадцать штук, каждая на арбе, запряженной парой крепких степных лошадей. Орудия были невелики, легче русских и европейских, но достаточно мощны, чтобы пробить деревянный тын или разметать строй пехоты. Бухарские пушкари, присланные эмиром, держались особняком. Они не были воинами в том смысле, в каком понимали это татары или казаки. Они были мастерами, ремесленниками войны, и относились к своим орудиям так, как ювелир относится к инструментам. Сейчас они проверяли лафеты, ощупывали колеса, убеждались, что порох в зарядных ящиках не отсырел за ночь.

Старший среди них подошел к лошади Айдар-мирзы.

— Орудия готовы. Ждем приказа.

Айдар-мирза кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Скоро. Скоро.

Бухарец поклонился и отошел к своим людям. Они не понимали, почему нельзя напасть прямо сейчас. У них были пушки, у них была тысяча всадников. Казаков в Кашлыке, по слухам, меньше трех сотен. Но Айдар-мирза знал то, чего не знали бухарские мастера. Он знал, как воюют казаки — не так, как привыкли это делать степняки. Они не искали славы в поединке, не бросались в безрассудную атаку. Они убивали издали, методично, безжалостно.

Теперь у татар тоже были пушки. Но этого мало. Нужно заставить казаков разделиться.

Неожиданно раздался топот копыт. Из утреннего тумана вынырнул всадник на взмыленной лошади. Конь хрипел, с его боков падали хлопья пены.

Айдар-мирза узнал Телегена, одного из разведчиков, посланных к Кашлыку двое суток назад. Он направил жеребца навстречу.

Телеген осадил коня так резко, что животное едва не упало на передние ноги. Разведчик устало слез с седла.

— Мирза! — выдохнул он. — Казаки ушли!

Айдар-мирза почувствовал, как сердце забилось чаще, но лицо его осталось неподвижным.

— Говори.

— Ночью. Почти все ушли к Тобольскому острогу. Сотни две, может больше. В Кашлыке осталось не больше полусотни казаков. Может, семь десятков.

Телеген говорил торопливо, захлебываясь словами.

Айдар-мирза долго молчал. Потом улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Губы разошлись, обнажив ровные белые зубы, однако взгляд остался холодным и острым, как степной ветер.

— Очень хорошо, — произнес он негромко. — Кашлык теперь беззащитен.

Он обернулся к сотникам, ожидавшим поодаль.

— Будьте готовы выдвинуться и напасть.

Приказ передали по цепочке. Воины подтянули подпруги, проверили оружие. Засвистели тихие команды, строя сотни в походный порядок. Бухарские пушкари засуетились вокруг арб.

Но Айдар-мирза поднял руку.

— Ждем.

Один из сотников подъехал ближе.

— Мирза, если казаков в Кашлыке так мало…

— Ждем сигнала, — повторил Айдар-мирза. — Казаки должны вступить в бой у Тобольска. Пока они не связаны боем, они могут вернуться.

Сотник хотел возразить, но встретил взгляд мирзы и промолчал. Айдар-мирза снова повернулся к востоку.

Где-то там, в двух днях пути вниз по Иртышу, другое татарское войско готовилось напасть на казаков у стен Тобольского острога. Когда начнется бой, оттуда подадут условный сигнал — три дымных столба. Тогда и только тогда Айдар-мирза поведет своих воинов на Кашлык.

Туман начинал редеть. Солнце поднималось выше, прогревая воздух. Тысяча всадников ждала, неподвижная, молчаливая, готовая к броску.

Айдар-мирза ждал вместе с ними.

Солнце клонилось к закату, когда Темир-бек в очередной раз поднялся на невысокий холм. Отсюда, если приглядеться, можно было различить на горизонте тёмную полосу — там, в излучине Иртыша, стоял русский острог.

Татарские воины расположилась в неглубокой лощине между двумя увалами. Костров не разводили — только холодная пища, только тихие разговоры. Кони стояли стреноженные. Всё как положено, всё как приказано. Темир-бек знал своё дело.

Много лет он водил конницу — сначала под рукой старого Едигера, потом служил Кучуму, теперь вот Кутугаю. Менялись ханы, менялись времена, но война оставалась войной. И сейчас война требовала терпения. Когда русские ввяжутся в бой Тобольска, он ударит. Отряд казаков должен был выйти ночью из Кашлыка.

Но сейчас, стоя на холме и глядя на багровеющее небо, Темир-бек чувствовал, как в груди шевелится холодок беспокойства. Где он, этот отряд?

Его люди следили за окрестностями. Спрятаться здесь негде.

Шорох за спиной заставил Темир-бека обернуться. Из зарослей вынырнул всадник, один из разведчиков, посланных на север.

— Бек-ага, — Ильяс спешился и склонил голову. — Я обошёл всё верховье малого притока до самых болот. Никого.

Темир-бек кивнул. Лицо его оставалось неподвижным.

— Иди, отдыхай.

Не успел Ильяс отъехать, как появился ещё один всадник. Это был Курбан, старый волк, служивший ещё отцу Темир-бека.

— Пусто, — коротко сказал он, не дожидаясь вопроса. — Восточный берег чист. Я проверил все места, где можно спрятать людей. Урусов нет.

Теперь их было двое — разведчиков, вернувшихся с пустыми руками. А до них были ещё четверо. Шесть человек, шесть направлений, и везде одно и то же — пустота.

— Может, они дальше ушли? — предположил Курбан.

Темир-бек покачал головой.

— Зачем? Их дело — помочь своим в остроге. Не станут они уходить далеко.

Солнце наконец скрылось за горизонтом. В лощине зашевелились люди — смена караула, тихие молитвы. Тысяча воинов ждала приказа, и эта тысяча начинала глухо роптать.

Затем примчался Асан, самый молодой из разведчиков, но и самый дерзкий.

— Бек-ага, — он даже не стал спешиваться, только придержал коня. — Я прошёл до самой старой остяцкой деревни. Урусов нет. Никого нет. Никаких следов.

Темир-бек почувствовал, как холодок в груди превращается в ледяной ком.

Мальчишка был прав. Двести человек оставляют след, и его невозможно скрыть от опытного глаза. Его люди нашли бы хоть что-нибудь, если бы казаки действительно прятались поблизости.

Но следов не было.

— Ждем, — приказал Темир-бек, и голос его прозвучал даже жёстче, чем он хотел.

Разведчики переглянулись, но спорить не стали. Развернули коней и скрылись.

Темир-бек остался один.

Мы знаем точно, говорил он себе. Разведчики видели, как казаки уходили из Кашлыка. Около двухсот человек, верхом.

Где они⁈

Он присел на поваленный ствол берёзы и уставился в пустоту. Казаки. Проклятые, непонятные казаки.

Если отряда нет здесь — значит, он где-то в другом месте. Но где? Зачем уходить из Кашлыка, если не для того, чтобы помочь острогу? Что замыслил этот Ермак, о котором рассказывают такие странные вещи?

Темир-бек был старым воином. Он пережил набеги ногайцев, участвовал в подчинении остяков, видел, как горят русские крепости на Каме. Он думал, что знает про войну всё.

Но сейчас — впервые за много лет — он не понимал, что происходит.

И это пугало больше, чем любой враг.

Солнце стояло высоко, когда я заметил первых всадников.

Они появились на кромке леса — три тёмные фигуры на низкорослых степных лошадях. Остановились, не выезжая на открытое пространство перед острогом. Один из них приложил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая наши стены. Потом все трое развернулись и исчезли в тени деревьев.

— Разведчики, — сказал казак, стоявший рядом со мной на боевой площадке. — Маметкул, похоже, близко.

Я кивнул, не отрывая взгляда от опушки. Руки сами проверили, на месте ли пистоль за поясом.

Казаки занимали места вдоль стен без суеты и лишних слов. Каждый знал своё дело — не первый бой, и, дай бог, не последний. Кто-то проверял запас пороха, кто-то пристраивал саблю под рукой, чтобы сразу схватить, если дойдёт до рукопашной. На каждой стене по несколько десятков человек.

Прошло около получаса.

Они появились внезапно — будто лес выплюнул их разом. Сначала конная лава вырвалась из-за деревьев справа, потом слева, потом прямо перед нами. Знамёна с конскими хвостами, блеск доспехов, крики команд на татарском. Всадники растекались по полю, охватывая острог полукольцом. Я начал считать — сотня, вторая, третья — и бросил. Какая разница, тысяча их или восемьсот? Всё равно много.

В центре вражеского построения я разглядел группу в богатых доспехах. Один из них — молодой, лет двадцати пяти, на черном коне, выехал вперёд. Маметкул. Сын Кучума. Пришёл мстить и зарабатывать славу.

День был жаркий. Пот катился по лбу, щипал глаза. Я вытер лицо рукавом и снова уставился на татарский строй. Вот Маметкул поднял руку, что-то крикнул своим. Конница пришла в движение, перестраиваясь. Лучники выдвинулись вперёд, доставая стрелы из колчанов.

Мещеряк повернулся к казакам и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Братцы, держите строй, берегите порох, бейте наверняка. За Русь, за волю казацкую.

Глухой гул прошёл по стенам — казаки отвечали сотнику. Я увидел, как один из казаков перекрестился широким крестом, а другой наполовину вытащил саблю и опустил ее обратно в ножны. Все смотрели вперёд, на приближающуюся смерть.

Я тоже смотрел. Там, на выжженном солнцем лугу, разворачивалась татарская тысяча, готовая захлестнуть наш маленький острог, как волна захлёстывает утлую лодку. Стены, которые я строил, сейчас станут нашим спасением или нашей могилой.

Бой ещё не начался, но воздух уже звенел от напряжения.