Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 14

Пять стругов отошли от сольвычегодских причалов в сентябре, когда берега уже тронула первая желтизна, а утренники стали пробивать лёгким морозцем. Иван стоял на носу головного струга, смотрел на удаляющийся посад Строгановых и думал о будущем.

Грузились два дня. Тюки с тканями — сукно, холст, крашенина — укладывали плотно, перекладывая рогожами от сырости. Отдельно — короба с нитками, свёртки с иголками, завёрнутыми в промасленную ветошь, ножницы в кожаных чехлах. Товар дорогой, нужный — в Сибири такого не достать ни за какие деньги.

Черкас сам следил за погрузкой.

— Иглы отдельно клади, — командовал он. — Заржавеют — бабы нас проклянут.

Бабы. Их в Кашлыке немало — жёны, что пошли за мужьями в неведомую землю. Им-то и нужнее всего ткани да швейный припас. Шить, латать, штопать — без этого никак. Армия — она ведь не только саблями воюет. Она ещё и портами, рубахами, тёплыми зипунами.

Пятьдесят семь человек. Иван мысленно повторял это число, и каждый раз на душе становилось теплее. Пятьдесят семь добровольцев, которых он сумел уговорить, убедить, увлечь за собой в далёкую Сибирь. Молодые и не очень, семейные и холостые, бывалые вояки и те, кто ружья толком в руках не держал. Всякие.

Они сидели теперь на стругах — кто на вёслах, кто просто так, привыкая к речной жизни. Смотрели на берега, переговаривались вполголоса, иногда пели. Песни были всё больше тоскливые, про родную сторону, которую, может, и не увидят больше. Иван не мешал. Пусть поют. Пусть тоскуют. Потом привыкнут. Все привыкают.

Он знал их теперь почти всех по именам. Вот Федька Косой — не косой вовсе, просто в детстве ему глаз повредило, так и зажило криво. Парень здоровый, с кулаками как гири. Вот Митяй Волков — тот из беглых холопов, за ним, говорят, боярин какой-то охотился. Ну, теперь не достанет. Вот братья Савельевы — близнецы, не различишь, — эти ради приключения пошли, молодые ещё, глупые. Вот Тимофей Кузнец — этот правда кузнец, мастер хороший, такие в Сибири на вес золота.

С каждым Иван говорил отдельно. Не раз и не два. Это была его работа, его талант, если угодно. Говорить с людьми. Успокаивать. Рассказывать правду — не приукрашенную, не пугающую, а просто правду. Да, в Сибири тяжело. Да, татары не сдались. Да, погибнуть можно. Но и жить можно. Земли много. Воли много. Добычи — когда больше, когда меньше. И главное — дело настоящее, не то что здесь, в холопах гнить или от боярского произвола бегать.

— Страшно? — спрашивал он у очередного новика.

— Страшно, — честно отвечал тот.

— Правильно. Только дураки не боятся. А ты, я вижу, не дурак.

И человек уходил успокоенный. Не потому что страх прошёл — страх никуда не девается. А потому что понял: его страх — это нормально, это правильно, это не делает его трусом.

Черкас иногда посмеивался над Ивановой манерой.

— Ты, Ванька, как поп. Исповедуешь их, что ли?

— Исповедую, — серьёзно отвечал Иван. — Только не грехи, а страхи. Грехи — это к попу. А страхи — это ко мне.

Струги шли ходко. Течение помогало, ветер был попутный. Гребцы работали слаженно — половина из старых казаков, тех, кто с Ермаком ещё с Дона пришёл, половина — новички. Старики новичков учили, подначивали, иногда ругали. Но без злобы. Все понимали: скоро эти новички станут своими, товарищами, братьями по оружию.

Ночевали на берегу, разводили костры, варили кашу. Иван обходил стоянку, садился то к одной группе, то к другой. Слушал. Отвечал на вопросы.

— А правда, что там золото прямо в реках лежит?

— Враньё. Золота нет. Пушнина есть — соболь, куница, бобёр. Рыбы много. Мяса — охоться не ленись. А золота нет. Не видели пока.

— А правда, что атаман Ермак — колдун?

— Дурость. Атаман — человек. Умный, храбрый, но человек. Пули его берут, как всякого. И устаёт он, и болеет. Только не показывает.

Такие разговоры были важнее любых приказов. Развеять слухи, убрать небылицы, показать Сибирь такой, какая она есть. Не рай земной — но и не ад. Просто земля, суровая, опасная, но щедрая к тем, кто её полюбит.

Иван думал о Кашлыке. Зима там — время относительно спокойное. Татарские кони не любят глубокого снега, вязнут. Кучум со своей ордой обычно зимой не нападает. Но всё равно — нельзя отсиживаться на строгановских землях, пока товарищи там, на краю света. Нужно быть рядом. Нужно быть там, где нужен.

Сотник. Иван криво усмехнулся. Он сейчас сотник без сотни — смешно звучит. Вербовщик, посыльный, говорун — но не командир. Хотя теперь можно было бы… Пятьдесят семь человек — это почти сотня. Дай ему ещё немного — и вот она, полноценная боевая единица. Но Ермак правильно рассудил: говорить с людьми у Ивана получается лучше, чем у кого-либо. А это сейчас — главное. Людей не хватает. Каждый новый боец на счету.

Вести людей в атаку — это страшно, но просто. Кричишь «за мной!», первым кидаешься на врага — и остальные идут следом. А вот уговорить человека бросить всё, что он знал, и уйти в неведомую землю — это сложнее. Это надо найти слова. Это надо понять, чего человек боится, чего хочет, о чём мечтает. И дать ему это — не обещанием, не ложью, а надеждой.

Черкас подошёл, сел рядом у костра.

— О чём думаешь?

— Обо всем, — усмехнулся Иван.

— Правильно, — кивнул Черкас. — Так и надо думать.

Снег повалил в середине ноября и шёл три дня без перерыва. Я стоял и смотрел, как белая пелена укрывает землю, засыпает овраги, ложится на крыши. К утру четвёртого дня снегу навалило по колено, а к концу недели — почти по пояс. Сибирь показала нам, что такое настоящая зима.

Хотя сильно холодно не было. Теплее, чем обычно.

Казаки, впрочем, к холодам привыкли. В каждом жилье топилась печь. Дрова заготовили заранее, и недостатка в них не было. Поленницы стояли у каждой землянки, укрытые от снега еловыми лапами.

Старый казак Михайло Скворец, седой как лунь, с изрезанным шрамами лицом, подошёл ко мне однажды утром, когда я явился в кузницу.

— Добрая зима будет, — сказал он, щурясь на снег. — Спокойная.

— Почему так думаешь? — спросил я.

— Снегу много. Татарские кони по такому не пойдут. И не очень холодно, наста нет, чтоб коней удержал. А пешком татары воевать не любят, далеко не ходят. Не тот народ. Они на конях родились, на конях и помрут.

Я кивнул. Старик говорил дело. Конница была их главной силой и главной слабостью. Лошадь требовала корма, требовала движения, а глубокий снег делал её бесполезной. Пехота же у татар была слабая, необученная, непривычная к долгим переходам.

— Значит, до весны не сунутся?

— Не должны. Их мурзы не дураки, людей зря губить не станут. Подождут, пока снег сойдёт.

Это было хорошо. Это давало нам время.

Еды хватало. Охотники каждый день уходили в лес и возвращались с добычей — зайцами, куропатками, иногда лосем или оленем. Рыбаки долбили проруби на Иртыше и Тоболе, таскали щук и налимов. Голод нам не грозил.

Тёплой одежды тоже было вдоволь. На стругах из Руси привезли тулупы, валенки, шапки, рукавицы. Многие ещё и выменяли у местных шкуры, пошили себе малицы на остяцкий манер — глухие рубахи из оленьего меха, тёплые, как печка. Я сам обзавёлся такой, и в лютый мороз чувствовал себя вполне сносно.

Так что зима не пугала. Пугало то, что будет после.

Я много думал об этом долгими вечерами, сидя у печи в своей избе. Угли тлели, бросая красные отблески на бревенчатые стены, ветер выл снаружи, а я пытался заглянуть в будущее.

Весной война возобновится. Это было ясно как день. Кутугай не смирится с поражением, соберёт новое войско, даже может призовёт союзников. Но теперь угроза шла не только от хана. В паре сотнях вёрст вниз по Иртышу бухарцы строили свой город.

Бухарцы. Среднеазиатские купцы и воины, люди опытные, хитрые, знающие толк в осадах и торговле. Они пришли в Сибирь за мехами, но аппетиты их росли. Теперь они хотели захватить эту землю, построить свою державу на костях Кучумова ханства. И мы, горстка казаков в чужом краю, стояли у них на пути.

Надо было что-то предпринимать. Но что?

Я не знал ответа. Пока не знал.

А потому делал то, что умел — готовил оружие.

Зимой работа в кузнице не прекращалась ни на день. Я вставал затемно, первым приходил в кузницу, разжигал горн, и к рассвету уже стучал молотом по раскалённому железу.

Мы делали ружья, стрелы, отливали из бронзы пушки…

Зима тянулась медленно. Белая, холодная, бесконечная. Дни походили один на другой: работа, еда, сон, снова работа. Метели сменялись морозами, морозы — оттепелями, потом снова мело. Казаки коротали вечера за игрой в кости и зернь, пели песни, рассказывали байки о прежних походах. Некоторые тосковали по дому, по жёнам и детям, оставленным на Руси. Другие, наоборот, радовались — здесь, в Сибири, они были свободны, сами себе хозяева.

А впереди была весна. Война. Бухарцы на Иртыше. Кутугай в степях.

Надо было что-то придумать. Обязательно.

Но это потом. Сейчас — работа. Порох, пушки, оружие.

Зима ещё не кончилась.

А потом вечером в Кашлыке меня посетила мысль. Очень неожиданная, я сам удивился её смелости.

Я сидел у печи в своей избе, смотрел на огонь и думал о том, что делают сейчас татары. Где-то там, в степи между реками, стоит их стан. Тысячи юрт, тысячи воинов, тысячи лошадей. Кутугай, новый глава татарского войска, собирает силы. Ждёт весны. Ждёт, когда сойдёт снег, когда можно будет двинуться на Кашлык и Тобольск.

А мы тоже ждём. Сидим за стенами, чиним пищали, льём пули, коптим рыбу. Ждём, когда враг придёт к нам.

И вот тогда эта мысль пришла мне в голову, такая простая и такая дерзкая одновременно.

А что если не ждать?

Что если не ждать весны, не ждать очередного нападения, а напасть на татарский стан самим? Сейчас. Зимой. По снегу.

Я даже привстал от неожиданности. Мысль была настолько непривычной для здешней тактики, что я сначала отмахнулся от неё как от безумия. Но она не уходила. Она зацепилась за край сознания и начала обрастать доводами.

Снег. Глубокий снег, по пояс в некоторых местах, и из-за отсутствия сильных холодов и ветра нет наста. Татарская конница в таком снегу беспомощна. Лошади вязнут, проваливаются, выматываются за версту. Их главное преимущество — скорость и манёвр — исчезает напрочь. Они привыкли налетать стремительно, осыпать стрелами, отходить, снова налетать. В глубоком снегу так не повоюешь.

Уйти они тоже не смогут. Куда? Степь зимой — это белая пустыня без конца и края. Даже если захотят отступить, далеко не уйдут. Обоз, юрты, женщины, дети, скот — всё это не бросишь. А без обоза в степи зимой — верная смерть.

Да и не отступят они. Гордость не позволит. Кутугай — человек новый, ему ещё доказывать свою власть. Если он побежит от горстки казаков, которых в десять раз меньше, чем его воинов, — ему этого не простят. Найдётся другой претендент, который скажет: вот, мол, ваш вождь бежал от урусов, а я бы не побежал. И Кутугай это понимает. Он будет драться. Будет драться хотя бы потому, что нас мало.

Я вышел на крыльцо. Мороз стоял небольшой, звёзды сияли так ярко, как никогда не сияют в моём времени над большими городами. Снег скрипел под ногами. Где-то перекликались караульные.

Да, думал я, глядя на эти звёзды. Именно потому, что нас мало, они и не побегут. Они примут бой. И в этом наш шанс.

Сейчас их стан стоит в степи между реками. Большое становище. Там собрались все, кто остался верен Кучумову делу после его гибели. Там Кутугай со своими мурзами, там воины из дальних улусов, пришедшие на зимовку к главному стану. Все яйца в одной корзине, как говорили в моём времени.

Если ударить по этому стану и разбить его — татарам конец. Не сразу, конечно, но конец неизбежный. Без главного войска, без главы, без запасов они рассыплются на мелкие шайки. Одни уйдут в глухие степи, другие покорятся нам, третьи будут ещё огрызаться годами, но настоящей силы у них уже не останется.

Один удар — и можно закончить эту войну.

Я вернулся в избу, но уже не мог сидеть спокойно. Ходил из угла в угол, думал.

Допустим, мысль верная. Допустим, зимний поход возможен. Но как его осуществить? Тут начинались трудности, и чем больше я о них думал, тем яснее понимал, почему никто до меня не додумался до такой идеи.

Первое и главное — передвижение. Как нам самим идти по этому снегу? Мы не татары, у нас нет тысяч лошадей. Да и лошади в глубоком снегу не помощники. Пешком? Человек в снегу по пояс пройдёт версту и свалится от усталости. А нам идти десятки вёрст. По бездорожью, по целине, где снег никто не топтал с начала зимы.

Лыжи? Остяки и вогуличи ходят на лыжах, я видел. Длинные, широкие, подбитые мехом. На них можно идти по насту, не проваливаясь. Но казаки на лыжах никогда не воевали. Это надо учиться, это надо привыкать. И потом — много ли навоюешь на лыжах? Стрелять ещё можно, а вот рубиться в рукопашной?

Второе — бой. Допустим, мы как-то дошли до татарского стана. Встали перед ним. И что дальше? Их тысячи, нас — сотни. В Кашлыке и Тобольске мы держались за стенами. Стены принимали на себя стрелы, стены не давали татарам навалиться всей массой, заставляли их лезть по лестницам по одному, где мы их и били. Но в поле стен не будет. Мы окажемся посреди снежной равнины, а на нас со всех сторон попрут тысячи врагов.

Да, снег. Да, они не смогут скакать галопом. Но они всё равно задавят нас числом. Попрут пешими, полезут со всех сторон. Наши пищали успеют дать один залп, может два. А потом рукопашная, где десять на одного.

Нужно что-то, что остановит их напор. Что-то, что не даст им навалиться разом. Какое-то укрепление, которое мы сможем взять с собой. Или создать на месте. Или…

Я не знал что. Голова гудела от мыслей, но решения не находилось.

Третье — холод. Поход по зимней степи — это не прогулка. Люди будут мёрзнуть, обмораживаться, болеть. Костры жечь нельзя — дым выдаст. Нужно тёплое снаряжение, нужна еда, которую можно есть мёрзлой, нужны остановки для отдыха. Сколько мы сможем нести на себе? Сколько дней сможем продержаться?

И всё-таки, несмотря на все эти трудности, мысль не отпускала меня. Потому что я видел и другое.

Если мы не ударим сейчас — весной они ударят первыми. Кутугай соберёт ещё больше воинов. К весне у него будет вдвое больше сабель, чем сейчас. И у него уже появились пушки.

Время работает против нас. Каждый месяц ожидания — это выигрыш для татар и проигрыш для нас.

Я сел к столу, достал бумагу и уголёк. Начал чертить, сам не зная что. Какие-то схемы, какие-то расчёты. Сколько людей, сколько вёрст, сколько фунтов пороха на человека, сколько дней пути.

Цифры не сходились. Обычными способами этот поход был невозможен. Слишком далеко, слишком много врагов, слишком мало нас. Надо думать. Надо искать. Надо придумать что-то кардинально новое, чего здесь ещё никто не видел.

Обычными способами мы не победим. Значит, нужны необычные.

Я просидел над бумагами до рассвета. Решения пока не было, но я знал, что найду его. Должен найти. Потому что если не я — то кто?