Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 13

Я стоял на берегу и смотрел, как струги медленно отходили от пристани. Пять больших лодок, груженных до самых бортов. Гребцы ударили вёслами, и течение подхватило караван, понесло его вниз по Иртышу — к далёкой Руси, к Сольвычегодску.

Черкас Александров, стоя на носу головного струга, поднял руку в прощальном жесте. Я махнул в ответ.

Струги уходили всё дальше. Вот уже едва различимы стали фигуры гребцов, вот слились в одно тёмное пятно, вот и вовсе скрылись за поворотом реки.

Пять стругов. Так много — потому что обратно им предстояло везти куда больше, чем увозили сейчас. Людей — новых работников, которых мы надеялись нанять на Руси. И товары. Много товаров, без которых нам было не обойтись.

Я присел на обтёсанное бревно у самой воды. В трюмах уплывших стругов лежало стекло.

За него мы должны были выручить хорошие деньги. Очень хорошие. На Руси такой товар ценился высоко — своего стекольного производства почти не было, везли всё из-за границы, из немецких земель да из Венеции. А тут — своё, русское, да ещё и сибирское. Диковинка. За диковинки люди платили щедро.

Я поднял с земли плоский камешек и бросил его в воду. Камень подпрыгнул раз, другой, третий — и ушёл на дно. Круги на воде разошлись и пропали.

Вчера мы долго говорили с Ермаком. Сидели в его избе допоздна, обсуждали предстоящее дело. Атаман слушал внимательно.

Главное, что должны были привезти казаки обратно, — ткани. Самые разные: сукно и холст, полотно льняное и конопляное, крашеное и небелёное. Много ткани. Очень много.

Ермак поначалу удивился. Зачем столько? Но я объяснил, и он понял.

Тобольск. Вот ради чего всё. Новый город, в который мы должны превратить наш острог. Город, который должен был стать настоящей столицей русской Сибири — не временным лагерем, не укреплённым острогом, а полноценным городом с крепостью, церквями, посадом.

Но чтобы построить город, нужны были люди. Много людей — плотников, каменщиков, землекопов. И этим людям надо было чем-то платить.

Вот тут-то и возникала загвоздка. Деньгами — настоящими, серебряными — мы расплачиваться не могли. Денег у нас почти не было. Мехами? Но местным они не нужны. Железом?

Я горько усмехнулся. С железом мы сами себе устроили неприятность. Наковали его столько, что оно перестало быть редкостью в здешних краях. Топоры, ножи, наконечники для стрел и копий — всё это расходилось по окрестным племенам в обмен на провизию и услуги. Мы платили железом щедро, не скупясь. И теперь железо обесценилось. Его было много — слишком много, чтобы оно оставалось желанным товаром.

А вот ткань — совсем другое дело. Ткань здесь, в Сибири, всегда была в цене. Своего производства у местных народов не имелось, всё привозное. И казаки ценили добрую ткань, и остяки с вогулами, и татары. Ткань можно было обменять на что угодно. Ткань принимали охотно и русские работники, которых мы собирались нанять.

Потому и наказал я Черкасу: главное — ткани. Всё серебро, что выручим за стекло, пустить на покупку тканей. Сукна брать доброго, крепкого, но и дешёвого холста не гнушаться — он тоже пойдёт в дело. Набрать столько, сколько струги поднимут.

Ермак одобрил этот план. Он понимал: без Тобольска нам в Сибири не удержаться. Кашлык — место временное, татарская столица, чужой город. Нам нужен был свой город, построенный по нашему разумению, в удобном месте, с крепкими стенами и надёжными укреплениями.

Я встал с бревна и побрёл вдоль берега. Вода плескалась у ног, тихая и тёмная. Где-то вдалеке кричали птицы.

Пять стругов ушли вниз по реке. В них — наше стекло, наш труд, наши надежды. Вернутся они не скоро, путь до Сольвычегодска неблизкий. Месяцы пройдут, прежде чем мы снова увидим эти лодки.

Струги уплыли. Теперь оставалось только верить, что Черкас справится с порученным делом. Что стекло наше купят за добрую цену. Что вернутся казаки с полными трюмами и с новыми людьми.

И тогда мы начнём строить. Строить Тобольск — город, которому суждено простоять века.

Я постоял ещё немного, глядя на пустую реку, и пошёл обратно. Дел было много.

…Разведчики вернулись под вечер. Две лодки ткнулись в берег ниже крепости, и казаки выбирались на песок тяжело, устало, как люди, прошедшие долгий и опасный путь.

Весть о возвращении разведчиков разнеслась мгновенно. Ещё до того как они поднялись к воротам, Ермак уже вышел встречать, а за ним потянулись атаманы и сотники.

Разведчиками командовал Фёдор Суриков — жилистый, молчаливый казак лет сорока, из тех, кто слов на ветер не бросает.

— В избу, — коротко сказал Ермак. — Там и поговорим.

И мы собрались в нашей «совещательной избе». Осенний вечер уже наползал на Кашлык, и слуги зажгли лучины. Тени заплясали по стенам, покрытым облезлой татарской росписью.

Суриков сел на лавку, принял от кого-то ковш воды, жадно выпил. Остальные разведчики устроились рядом, по виду уставшие до предела.

— Говори, Фёдор, — велел Ермак, садясь во главе стола. — Всё говори, что видели.

Суриков помолчал, собираясь с мыслями.

— Правда то, атаман, что люди бают. Строят бухарцы город. Большой город.

По избе прошёл ропот. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Где? — спросил Ермак.

— Вниз по Иртышу, неделя ходу от нас. Там, где река поворот делает и берега высокие. Место доброе для крепости.

— Близко подходили?

— Нет, атаман. Издали смотрели, с того берега. Ближе нельзя — воинов там тьма. Разъезды конные по обоим берегам, дозоры. Еле ушли, один раз чуть не нарвались.

— Что видели? — Ермак подался вперёд. — Сказывай подробно.

Суриков потёр лицо ладонью, вспоминая.

— Стены деревянные тянут, высокие. Не достроили ещё, но работают споро. Людей там… — он покачал головой. — Много. Очень много. Как муравьёв в муравейнике. И работные люди, и воины. Мы три дня наблюдали с холмов, считали, сколько могли.

— И сколько насчитали? — спросил Матвей Мещеряк.

— Воинов не меньше тысячи. А то и больше. Конные почти все, справные, с оружием добрым. Пешие тоже есть, но меньше. И работного люда много. Лес рубят, возят, кладут. День и ночь работа не стихает.

В избе повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на лица людей в неровном свете лучин и видел одно — понимание того, что положение наше стало куда хуже.

— Пушки у них, — добавил Федор. — И небольшие, и всякие, с толстыми дулами. На стенах уже стоят. Пару десятков мы насчитали, но на деле их больше.

Савва Болдырев тихо присвистнул.

— Бухарские? — уточнил Ермак.

— Похоже на то.

— А кто командует там? — спросил Мещеряк. — Кого главным поставили?

— Того не знаем, Матвей. Близко не подходили, говорю же. Но видели шатры богатые, знамёна бухарские. Знатные люди там есть, это точно.

Ермак молча слушал, лицо его ничего не выражало. Только пальцы медленно постукивали по столу.

— Когда достроят? — спросил он наконец.

Суриков пожал плечами.

— Как угадаешь, атаман? Но если так же споро будут работать… через год крепость будет точно готова. Может, раньше, если зима мягкая выдастся. Уж больно много людей у них.

— Через год, — повторил Ермак.

— Или меньше, — добавил Прохор, подавший голос впервые. — Торопятся они, атаман. Очень торопятся. Словно гонит их кто.

Я понимал, что гнало бухарцев. Они видели, что Сибирское ханство рушится, что земли эти остались без хозяина. И спешили занять их раньше, чем это сделает Москва.

— Выходит, — медленно проговорил Матвей Мещеряк, — Бухара всерьёз взялась за Сибирь.

— Выходит, так, — кивнул Ермак.

Мещеряк стукнул кулаком по столу.

— Мало нам было татар! Теперь ещё и бухарцы!

— Кучум мертв, а Кутугай — враг битый, — произнес Савва. — Силы у него уже не те.

— Силы не те? Не знаю… Но ненависть точно прежняя, — отозвался Лиходеев. — А тут ещё город этот бухарский…

Ермак поднял руку, и все замолчали.

— Слушайте меня, атаманы. Слушайте и думайте, — его голос был ровен и твёрд. — Положение наше теперь такое: рядом с нами — Кутугай. Уже немного бит нами, но не уничтожен. Собирает силы, ждёт часа. Вниз по Иртышу — бухарцы. Строят крепость, закрепляются. Через год будут готовы. Нас между ними — горстка. Сколько нас, сами знаете. Что будем делать?

Люди молчали.

Я решил разрядить тишину. Вздохнул и произнес:

— Укрепляться и делать оружие.

— Мысль дельная, — согласился Ермак. — Но поможет ли? Бухарское войско — это не татарская толпа. Оно посильнее будет. Татары хорошо воюют в поле, когда есть быстрый маневр, а эти… эти могут не спеша подойти и разрушить нам крепости по военной науке.

— Плохо дело, атаман, — ответил я честно. — Между двух огней мы теперь. И выбираться будет трудно. Но будем стараться.

— Это и без тебя ясно, — усмехнулся Мещеряк. — Ты дело говори, Максим. Что делать-то?

Я покачал головой.

— Пока не знаю. Думать надо. Долго думать.

Ермак кивнул, словно не ожидал другого ответа.

— Думай, — сказал он. — Все думайте. А пока… — он обвёл всех взглядом. — О бухарцах говорить осторожно. Не говорить, что там огромный город. Тревогу сеять не будем. Завтра снова соберёмся, поговорим.

Мы расходились в темноту осеннего вечера, каждый со своими мыслями. Я вышел на крепостную стену и долго стоял там, глядя на чёрную ленту Иртыша, уходящую куда-то вниз, к югу, туда, где бухарцы возводили свой город.

Пять стругов показались в последних числах сентября, когда берёзы уже пожелтели, а по утрам над рекой стлался густой туман. Черкас стоял на носу головного струга, вглядываясь в знакомые очертания Сольвычегодска. Город за пару месяцев, разумеется, не изменился — те же деревянные стены посада, те же соляные варницы на берегу, тот же собор, белеющий над крышами.

В трюмах стругов лежал необычный груз — не меха, не рыба, не зерно, а тщательно переложенные соломой короба со стеклянными вещицами. Бусы, пуговицы, крестики, маленькие статуэтки — всё это казаки везли из далёкой Сибири.

Незадолго до этого они с Иваном Кольцо привозили сюда соболей и продавали их через Гришу Тихого. Тогда всё прошло гладко, и решили повторить дело, только теперь со стеклом. Товар этот на Руси ценился — своего стекольного дела почти не было, а привозное из немецких земель стоило дорого.

Ивана Кольцо Черкас нашёл быстро. Тот обосновался в небольшой избе на окраине посада, занимаясь тем, что присматривался к местному люду, выискивая тех, кто мог бы пойти служить к Ермаку — беглых, просто отчаянных молодцов, которым нечего было терять, и обычных казаков, которым не по душе тихая спокойная жизнь.

— Привёз? — спросил Иван, после того как по-дружески обнялся с Черкасом.

— Привёз. Но не мехов, а стекляшек! Решили, что так надежнее, а по деньгам немногим меньше выйдет.

Кольцо от удивления покрутил головой.

— Рассказывай! — произнес он, и Черкас объяснил ему, как пришла мысль оставить меха и заняться другим промыслом.

Кольцо во время рассказа кивал, соглашаясь.

— Атаман велел продать подороже, а людей набрать побольше, — добавил в конце Черкас.

Иван усмехнулся в бороду:

— С людьми дело ладится. Есть тут готовые хоть на край света. А вот с торговлей… Ты же знаешь — сами мы торговать не можем.

Черкас знал. Чтобы казаку торговать на Руси, надо было сначала перестать быть казаком. Записаться в тягло, войти в посадскую общину, получить согласие всех посадских людей или особое разрешение от царя. Потом доказать, что имеешь достаточно имущества, чтобы платить подушный и поземельный налог. Взять на себя городские повинности — ремонтировать укрепления, нести караульную службу. И только после этого получить право вести торговлю, платя тамгу с каждой сделки и мыт за провоз товаров.

Всё это было слишком сложно, слишком долго и слишком опасно.

— Гриша Тихий ещё здесь? — спросил Черкас.

— Здесь. И дело у него идёт. Познакомил меня с одним человеком — купцом Семёном Лыковым.

— А тот возьмется за наш товар? — спросил Черкас.

— Куда он денется… — усмехнулся Иван. — То ты не знаешь купеческую натуру — продадут все, лишь бы деньгу заработать.

Семён Лыков оказался невысоким плотным мужиком лет сорока, с хитрыми глазами и цепким взглядом. Он держал лавку на торговой площади и слыл человеком оборотистым, но осторожным. Гриша Тихий, тот самый контрабандист, через которого казаки в прошлом году продавали меха, знал его давно и ручался, что Семён — человек надёжный, языком не треплет и в делах не подводит.

Встреча произошла вечером, в избе Ивана Кольцо. Черкас выложил на стол несколько образцов — нитку ярко-синих бус, пуговицы молочного стекла, маленький крестик на кожаном шнурке, статуэтку в виде медведя.

Семён долго вертел вещицы в руках, смотрел на свет, даже пробовал на зуб.

— Откуда это? — наконец спросил он.

— Издалека, — уклончиво ответил Черкас. — Тебе-то какая разница? Главное — товар добрый, и много его.

— Много — это сколько?

— Пудов двадцать будет точно.

Семён присвистнул. Такого количества стеклянных изделий не было, пожалуй, во всём Сольвычегодске и соседних городах.

— И как торговать будем?

— Ты торгуешь, мы получаем деньги. Себе возьмёшь… — Черкас помедлил, прикидывая. — Десятую часть с продажи.

Семён покачал головой:

— Мало. Восьмую.

— Много. Девятую, и по рукам.

Купец подумал, потом кивнул:

— Ладно. Но товар должен быть чистый — не краденый, не разбойный. Мне неприятности не нужны.

— Товар чистый, — заверил Черкас. — Сами делали.

Торговля началась через три дня. Семён выставил стеклянные вещицы в своей лавке, и уже к полудню там было не протолкнуться. Сольвычегодцы, привыкшие к привозному немецкому и венецианскому стеклу, которое стоило немыслимых денег и которого простому человеку было купить очень сложно, не могли поверить своим глазам. Бусы, такие же яркие и прозрачные, как заморские, продавались в десять раз дешевле!

Первыми пришли женщины — жёны посадских людей, стрельцов, мелких приказных. Они разбирали бусы нитками, примеряли на себя, ахали и охали. Потом потянулись купеческие жёны, а за ними и боярыни из окрестных вотчин. Пуговицы молочного и голубого стекла шли на праздничные рубахи, крестики покупали для детей, статуэтки брали просто так — для красоты.

Весть о дешёвом и добротном стекле разнеслась по округе с удивительной быстротой. Уже через неделю в Сольвычегодск стали приезжать купцы из Устюга, Тотьмы, даже из далёкой Вологды. Они брали товар оптом — целыми коробами, торговались отчаянно, но всё равно платили.

Черкас наблюдал за торговлей издали. Он и несколько казаков из его сотни каждый день появлялись на торговой площади, но близко к лавке Семёна не подходили. Просто ходили по рядам, присматривались к товарам, иногда покупали что-нибудь по мелочи. Со стороны казалось, что это обычные промысловики, которые спустились с верховьев Камы или Вычегды и ждут попутного каравана.

Но местные знали — с казаками лучше не связываться. Эти люди держались спокойно, никого не задирали, но в глазах их читалась такая холодная готовность к любому повороту событий, что даже самые отчаянные драчуны обходили их стороной.

Власти, конечно, заинтересовались небывалым торговым успехом Семёна Лыкова. Сначала пришёл таможенный целовальник — проверить, уплачена ли тамга. Семён показал ему все бумаги — товар куплен у приезжих торговцев из Казани (так было записано), тамга уплачена сполна, всё по закону.

Потом явился губной староста — местный блюститель порядка. Походил вокруг лавки, посмотрел на товар, поспрашивал, откуда и что. Семён отвечал спокойно и уверенно, показывал те же бумаги. Староста хмыкнул, покрутил в руках стеклянную статуэтку коня, явно прикидывая, как бы получить свою долю.

— Товар-то откуда? — спросил он с намёком.

— Из Казани, — повторил Семён. — Там теперь стекло варят. Татары научились у немцев.

Губной староста скривился — история шита белыми нитками, но придраться не к чему. Бумаги в порядке, налоги уплачены, товар не ворованный и не разбойный.

— А эти кто? — кивнул он на казаков, которые как раз проходили мимо лавки.

— Какие эти? — удивился Семён. — Промысловики какие-то. Мне до них дела нет.

Староста посмотрел на казаков, на их спокойные, внимательные лица. Один из них — здоровенный детина с короткой бородой — поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся. Старосте вдруг стало неуютно.

— Ладно, — буркнул он. — Торгуй. Но смотри у меня!

Он ушёл, так ничего и не получив. За ним приходили ещё — посадский староста, стрелецкий голова, даже дьяк из местной съезжей избы. Все они ходили вокруг да около, намекали на «благодарность» за покровительство, но каждый раз натыкались на одно и то же: бумаги в порядке, законы не нарушены, а связываться с казаками, которые непонятно почему торчат в городе, никому не хотелось.

Гриша Тихий, который помогал Семёну с торговлей, только посмеивался:

— Вот так и надо — всё по закону, а взять негде. Они бы и рады, да не знают, к чему придраться.

Иван Кольцо тем временем продолжал своё дело. Он присматривался к людям, которые приходили на торг, заводил разговоры в кабаках, прислушивался к жалобам и мечтам. Среди покупателей стеклянных бус были и те, кому нечем было за них платить, — бездомные, беглые, разорённые. Таким Иван предлагал другой товар — надежду на новую жизнь далеко за Камнем, где нет ни бояр, ни приказных, ни тягла.

— А что там? — спрашивали они недоверчиво.

— Земля вольная, — отвечал Иван. — Служба честная. Атаман справедливый. Добыча богатая.

Он не врал. Там, в Сибири, действительно была другая жизнь — опасная, суровая, но свободная. И те, кому нечего было терять здесь, на Руси, всё чаще соглашались попробовать.

Торговля шла день за днём. Короба со стеклом пустели, а мешки с серебром тяжелели. Семён Лыков получал свою девятую часть и был доволен — такой прибыли он не видел за все годы торговли. Казаки держались в стороне, но всегда были рядом — молчаливые, настороженные, готовые ко всему.

Местные власти так и не решились потребовать свою долю. Слишком уж странным было это дело — невесть откуда взявшийся товар, невесть откуда взявшиеся люди, и всё при этом по закону, не подкопаешься. Проще было сделать вид, что ничего особенного не происходит, чем лезть в это осиное гнездо.

А Черкас каждый вечер пересчитывал выручку и думал о том, как обрадуется атаман, когда они вернутся. Стекло, которое научились делать в Кашлыке, оказалось настоящим сокровищем — не хуже соболей, а добывать его можно было без конца, из обычного песка. Если дело и дальше пойдёт так, то сибирскому войску никогда не будет нужды в деньгах.

Осенние дни становились короче, по ночам уже подмораживало, а на торговой площади Сольвычегодска по-прежнему толпился народ у лавки Семёна Лыкова. Стеклянные бусы сверкали на солнце всеми цветами радуги, пуговицы переливались молочной белизной, крестики и статуэтки притягивали взгляд. И никто из покупателей не догадывался, что этот товар пришёл из далёкой Сибири, из нового острога на берегу Иртыша, где горстка казаков строила новую жизнь на краю света.