Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 16

Томительное ожидание наконец завершились. Когда в ворота острога Кашлыка ввалился один из наших разведчиков — Фёдор Белоус, заросший инеем до бровей, я почувствовал, что все уже близко.

Ермак собрал нас в совещательной избе. Фёдор, отогревшись, обстоятельно докладывал.

— Татары стоят в четырёх днях пути. Стан огромный, людей там тысячи. Снега нынче такие, что кони в них тонут по брюхо. Они там всё вокруг себя вытоптали, утрамбовали, а дальше — сугробы до пояса. Деваться им некуда.

— Охранение? — коротко спросил Ермак.

— Дальнее стоит верстах в трех от стана, по кругу. Ближнее — версты полторы. Ну и по краю лагеря ходят дозорные, хотя особо по сторонам не смотрят, не верят, что чего-то стоит бояться.

Я довольно усмехнулся. Наши новые подзорные трубы и белые маскировочные халаты сработали именно так, как я рассчитывал. Разведчики подбирались к татарским постам на расстояние, о котором раньше и мечтать не могли. В своих белых одеяниях, на широких лыжах, они сливались со снежной равниной так, что различить их можно было только вблизи. А трубы позволяли наблюдать издалека, не рискуя быть замеченными.

— Что в самом стане? — продолжал расспрашивать атаман.

— Тьма юрт. Дымы идут. Скотину держат в загонах. Пушек разглядеть не смогли. Люди ходят без спеху, костры жгут большие. Не ждут беды.

Ермак кивнул и обвёл нас взглядом:

— Завтра начинаем. Скажем, что идём в Тобольский острог укреплять его. Оружие новое везём, припасы. Пусть так все думают.

Это было разумно. В Кашлыке жило теперь немало народу — и татары, и местные из ближних племён. Не все они желали нам зла, но и доверять каждому было бы глупостью.

На следующий день я руководил погрузкой. Работа шла споро. Двадцать новых лёгких пушек, отлитых по моим чертежам, уложили на специальные сани с широкими полозьями. Каждая весила около четырёх пудов — достаточно легко, чтобы один человек мог тащить её волоком. Шесть орудий потяжелее — это была наша главная ударная сила против вражеской артиллерии. Именно она представляла для нас главную опасность.

Порох упаковали особенно тщательно. Тройная обёртка из промасленной кожи, потом войлок, потом ещё кожа. Сырость и холод — главные враги огненного зелья зимой.

Отдельно грузили наше новое оружие.

Полсотни кремнёвых пистолетов. Их распределили между самыми опытными казаками. Оружие ближнего боя, последний довод на тот случай, если враг всё же сумеет добраться до наших рядов.

Гранаты — четыре сотни штук — укладывали с особой осторожностью. Каждая представляла собой шар размером с крупное яблоко, начинённый порохом и обломками железа. Запальный шнур горел ровно и надёжно в любую погоду. Я видел, как казаки косились на эти снаряды с уважением и опаской. Сомнений в их действенности ни у кого не осталось. Конечно, осколки летят не так далеко, как хотелось бы, но все равно польза будет, и огромная.

Арбалеты взяли самых разных видов. У них особая работа — снимать часовых. Хотя не только это — в случае атаки арбалеты-многозарядники намного скорострельнее пищалей.

Огнемёты я переделал специально для зимней кампании. Обычная горючая смесь на морозе загустела бы до состояния киселя, поэтому я добавил в неё спирта — много спирта. Изменённая смесь горела на снегу яростным оранжевым пламенем.

Еще мы, разумеется, взяли новые большие щиты. Они складывались втрое, в походном положении умещались на санях, а в бою раскладывались в укрытие высотой выше роста человека и шириной в две сажени. Деревянный каркас, обтянутый двойной толстой кожей. Стрелу такая защита держала надёжно.

Но главным новшеством в этом походе, как ни странно, стали лопаты. Простые сапёрные лопаты с короткими черенками, которые каждый боец нёс приторочёнными к поясу, и большие, широкие, «снегоуборочные». Я настоял на этом, несмотря на ворчание кое-кого — лишний вес, лишняя возня. Однако без них вся затея не имела смысла. Чтобы поставить пушку на позицию, нужна ровная площадка. Чтобы расчёт мог работать — нужно место. А вокруг — снег по грудь. Без лопат мы бы завязли в первые же минуты боя.

К обозу присоединились несколько десятков работников из тех, кого мы знали и кому могли доверять. Они и вправду должны были остаться в Тобольске: строить избы, укреплять стены острога, готовить его к весне. Для всех посторонних глаз именно это и было целью нашего похода.

Дорога до Тобольска заняла день. Шли не таясь, обычным походным порядком. Сани скрипели полозьями по накатанному зимнику, казаки перекликались привычными шутками. Со стороны всё выглядело как рутинный переход — ничего особенного.

В Тобольском остроге нас ждали. Острог за последние месяцы разросся: внутри стен появились новые постройки. Работы ещё хватало, и наши строители сразу принялись за дело. А мы — мы получили день отдыха.

Ермак собрал командиров на последний совет. Нас было пятеро: сам атаман, сотники Савва Болдырев, Матвей Мещеряк, Черкас Александров, и Прохор Лиходеев — наш главный разведчик. Ну и я.

— Выходим в ночь, — сказал Ермак. — Белую одежду наденем здесь, сани укроем. До рассвета надо уйти подальше, чтоб от острога нас не видели.

— Мои уже выдвинулись, — сказал Лиходеев. — Никого на пути не видят. Можно идти.

Я слушал и в очередной раз мысленно прокручивал расстановку сил. Триста человек — не так много для нападения на укреплённый лагерь, пусть даже застигнутый врасплох. Но отступать уже поздно.

Вечер тянулся медленно. Казаки ждали молча. Мало кто разговаривал. Многие подгоняли под себя масхалаты — их казаки получили только что, чтобы никто лишний не знал об их существовании.

Когда стемнело, острог погрузился в тишину. Мы выходили через ворота без факелов, без разговоров. Сани укрыли белой тканью. Снег поскрипывал негромко, привычно. Сильного мороза не было.

Я шёл в середине колонны, рядом с обозом. За спиной остался тёмный силуэт Тобольского острога. Впереди лежали четыре дня пути, а в конце — бой, исход которого решит судьбу всей нашей сибирской затеи.

Триста человек в белом скользили сквозь ночь. Впереди Прохор со своими разведчиками уже прошел половину пути.

К вечеру второго дня мы свернули в лес. Разведчики нашли подходящую поляну — достаточно большую, чтобы разместить отряд, но укрытую со всех сторон старыми елями. Снег здесь лежал глубокий, рыхлый, и казаки сразу принялись утаптывать место для ночлега.

— Костры малые, — приказал Ермак, обходя поляну. — По три-четыре человека на огонь. Дым чтоб в ветвях путался.

— Снег будет, — потом сказал он, посмотрев на небо. — К полуночи завьюжит.

Я кивнул. Барометра у меня, понятное дело, не было, но давление чувствовалось и без приборов.

Ужинали всухомятку — сухари, вяленое мясо, горсть сушёных ягод. Горячего не варили, чтобы дым от большого огня не поднялся над деревьями. Я сидел у крохотного костерка с пятью казаками из десятка Мещеряка, грел руки над еле тлеющими углями и слушал, как лес вокруг постепенно затихает.

А потом пришла метель.

Она налетела внезапно, как это бывает в Сибири, — сначала порыв ветра качнул верхушки елей, потом второй, третий, и вот уже снежная круговерть закрыла всё вокруг белой пеленой. Костры зашипели, задымили, некоторые погасли совсем. Казаки заворачивались в тулупы, сбивались теснее, прятали лица от секущего ледяного ветра.

Я натянул капюшон маскхалата поверх шапки и прижался спиной к саням. Видимость упала до нескольких шагов. Соседние костры превратились в размытые оранжевые пятна, а потом и вовсе исчезли в снежной мгле.

И тогда началось странное.

Сначала я услышал крик. Далёкий, протяжный, он пришёл откуда-то из глубины леса и оборвался так же внезапно, как начался. Я решил, что это ветер воет в кронах деревьев — в такую метель любой звук искажается до неузнаваемости. Но крик повторился, ближе, и в нём было что-то почти человеческое.

— Волки? — спросил молодой казак, сидевший рядом.

— Какие волки в такую погоду, — отозвался другой, не открывая глаз. — Волк умнее человека, сидит в логове и ждёт.

Крик раздался снова, но теперь уже с другой стороны поляны. И почти сразу — ещё один, похожий на первый, но ниже, глуше. Казаки зашевелились, потянулись к оружию. Кто-то вытащил саблю, кто-то взял пищаль.

— Тихо, — донёсся голос Ермака откуда-то из снежной пелены. — Всем оставаться на местах.

Я встал, пытаясь хоть что-то разглядеть в метели. Снег бил в лицо, слепил глаза. И тут я увидел… что-то. Тень, силуэт, промелькнувший между деревьями на краю поляны. Слишком большой для человека, слишком быстрый для медведя. Оно двигалось странно, рывками, будто скользило над снегом, не касаясь его.

Я моргнул, протёр глаза. Видение исчезло.

— Максим, — позвал казак изумленным голосом. — Ты видел?

— Метель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто метель.

Но сам я не был уверен. В голове всплыли рассказы остяков, которые мы слышали осенью, — о духах леса, о менквах, что бродят в пургу и заманивают путников в чащу. Я всегда считал эти истории обычным фольклором, красивыми сказками…

Стон прервал мои мысли. Низкий, протяжный, он шёл, казалось, отовсюду сразу — из-под земли, с неба, из самого снега. И в этом стоне были слова. Я не мог разобрать их, но ритм, интонация — это была речь. Кто-то или что-то говорило с нами из метели.

Казаки вскакивали на ноги. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитву.

— Это они, — прошептал кто-то. — Хозяева тайги. Пришли за нами.

— Замолчи! — рявкнул Матвей Мещеряк, возникая из снежной мглы. Его широкое лицо было спокойно, только в глазах что-то мелькало. — Нечего бабьи сказки повторять. Ветер это. Ветер в деревьях.

Но голос продолжал. Теперь я различал отдельные слова, и от них холодело внутри сильнее, чем от январского мороза.

«Погибнете… все… здесь останетесь… кости ваши…»

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то рядом.

Я мрачно выругался. Разум подсказывал объяснения — акустические эффекты, резонанс ветра в стволах, парейдолия… Но древняя часть мозга, та, что досталась нам от предков, прятавшихся в пещерах, эта часть кричала: беги.

Куда надо бежать, однако, не сообщала.

Ермак появился в центре поляны, будто материализовался из снега. Он стоял прямо, не кутаясь в тулуп, и его голос перекрыл вой метели.

— Казаки! Слушай меня!

Крики и стоны продолжались, но люди повернулись к нему. В этом была какая-то первобытная магия вождя — когда один человек может удержать три сотни на грани паники.

— Я слышу тот же ветер, что и вы, — продолжал Ермак. — И вижу то же, что и вы. Но я прошёл Волгу и Каму, бил ногаев и черемисов, и везде находились те, кто пугал нас страшными сказками.

Савва Болдырев встал рядом с атаманом, положив руку на саблю.

— Татары хитры, — добавил он. — Может, это их уловка. Шаманы Кучума и не такое выделывали.

Черкас Александров кивнул, скрестив руки на груди.

— А коли духи — так что ж? Мы православные люди. С нами крест и Бог. Чего бояться?

Стон из темноты стал громче, настойчивее. «Смерть… смерть вам всем…»

— Пусть кричит, — сказал Ермак. — Хоть до утра. Мы за Сибирь бьёмся не для того, чтобы метели бояться. Кто устал — ложись и спи. Кто не может уснуть — читай молитву. Утром двинем дальше.

Он говорил просто, без пафоса, как говорят с детьми, которых надо успокоить. И это работало. Я видел, как расслабляются плечи казаков, как опускаются руки с оружием.

Матвей Мещеряк прошёл вдоль своих людей, похлопывая каждого по плечу.

— Спите, братцы. Караулы выставлены, костры горят. А духи, коли они есть, нас за три года не взяли — и сегодня не возьмут.

Я снова сел к своему костерку, подбросил веток. Руки слегка дрожали, и я не был уверен — от холода или от пережитого. Голоса из метели не прекратились, но стали тише, отдалённее, будто отступали перед уверенностью казачьих атаманов.

— Думаешь, правда ветер? — спросил у меня казак.

Я помолчал, глядя на пляшущее пламя.

— Думаю, неважно, — сказал я наконец. — Ветер или нет — завтра мы пойдём дальше. А послезавтра ударим по татарам. И никакие голоса из темноты этого не изменят.

Казак кивнул, закутался плотнее в тулуп и через несколько минут засопел. Я остался сидеть, слушая, как метель постепенно стихает, как голоса растворяются в обычном шуме ветра, как ночь медленно поворачивает к утру.

Лиходеев поднял руку, и цепочка белых фигур замерла в снегу. Впереди, саженях в двухстах, темнело пятно татарского дозора — юрты, дымок над костром. Прохор медленно опустился на колени, потом лёг плашмя, вжимаясь в сугроб. Новый масхалат делал его почти невидимым на фоне заснеженной равнины.

Снег скрипел при каждом движении, и потому двигаться приходилось медленно, по-змеиному, проминая его под собой весом тела, а не резкими рывками. Восемь разведчиков растянулись за Прохором редкой цепью — каждый в своём белом балахоне, каждый с замотанным в белое арбалетом за спиной.

Лиходеев достал из-за пазухи подзорную трубу, отогрел окуляр дыханием и осторожно поднёс к глазу. Трое татар. Двое сидели у костра, третий — на караульной вышке, сколоченной из жердей. До главного стана отсюда было пять вёрст, и этот дальний пост должен был загодя предупредить о приближении врага — зажечь сигнальный огонь или послать гонца или поднять шум. Ни того, ни другого, ни третьего допустить было нельзя.

Прохор убрал трубу и повернул голову к ближайшему разведчику — Митяю Косому, лучшему стрелку из самострела во всём отряде. Показал три пальца, потом ткнул в сторону вышки. Митяй кивнул, медленно стягивая арбалет с плеча. Следом за ним то же сделали Онфим Рябой, молодой Васька Коготь, и еще трое. Шесть стрел на троих татар — больше и не требовалось.

Ползли ещё полчаса. Солнце уже садилось, окрашивая снега в розовое, и это было хорошо — смотреть против закатного света трудно, глаза слезятся. Татары на посту щурились в сторону запада, не замечая, как белые фигуры подбираются с востока.

На полсотни саженей Прохор остановил отряд. Ближе подползать было рискованно — татары могли заметить движение. Лиходеев снова поднял руку, растопырил пальцы, потом сжал кулак. Сигнал к стрельбе.

Митяй Косой вскинул арбалет. В морозной тишине щёлкнул спуск. Почти одновременно хлопнули остальные самострела. Караульный на вышке дёрнулся и повалился набок. Один из татар у костра опрокинулся в снег. Второй успел вскочить, схватиться за саблю — и тут же упал, получив болт в грудь и в голову.

Разведчики рванулись вперёд, уже не таясь. Прохор бежал первым, выхватив нож. Но добивать оказалось некого — все трое татар были мертвы. Митяй, как всегда, попал точно в горло.

Лиходеев быстро осмотрел юрту. Никого. Хорошо.

— Тела в сугроб, — приказал он. — Костёр не тушить — пусть горит. Издали будет казаться, что всё как прежде.

Разведчики работали споро. Через четверть часа ничто не выдавало произошедшего — только три холмика свежего снега там, где прикопали убитых, да отсутствие людей у огня. Но издалека этого не разглядеть.

До ближнего поста оставалась верста с небольшим. Прохор дал людям короткую передышку — погреться у захваченного костра, перезарядить арбалеты. Потом снова скомандовал выдвигаться.

Теперь ползти было тяжелее. Сумерки сгущались, мороз крепчал. Снег набивался за шиворот, в рукава, таял на теле. Масхалаты, которые утром казались таким чудом хитрости, теперь промокли и заледенели, хрустели при каждом движении. Прохор стиснул зубы и полз вперёд, стараясь не думать о холоде.

Ближний пост оказался серьёзнее дальнего. Две юрты, не меньше шестерых караульных. Отсюда до главного стана было рукой подать — может, верста, может, чуть больше. Если поднимется шум, татары услышат.

Лиходеев долго изучал пост в трубу. Двое часовых ходили дозором вокруг юрт, остальные, похоже, грелись внутри. Это усложняло дело. Снять двоих снаружи несложно, но как быть с теми, кто в юртах?

Прохор подозвал всех.

— Ждём, — прошептал он. — Когда оба дозорных сойдутся на дальней стороне, бьём. Потом бегом к юртам, режем тех, кто внутри. Тихо. Ножами.

Разведчики кивнули. Ждать пришлось долго — дозорные ходили неспешно, и сходились нечасто. Наконец оба оказались по ту сторону юрт, скрытые от основного стана.

Шесть щелчков арбалетов. Два тела упали в снег.

Разведчики рванулись вперёд. Прохор первым откинул полог ближайшей юрты и нырнул внутрь. Тесно, темно, пахнет дымом и кислым кумысом. Двое татар у очага вскинули головы — и умерли прежде, чем успели закричать. Лиходеев работал ножом быстро и точно.

Из соседней юрты донеслась возня, сдавленные хрипы, потом тишина. Прохор выбрался наружу, вытирая клинок о полу халата убитого. Его люди один за другим выходили из юрт, отрицательно качая головами — никто не ушёл, никто не поднял тревогу.

Все шестеро мертвы. Сработало.

Лиходеев огляделся. Впереди, за версту, расстилался главный стан. Тысячи костров мерцали в синих сумерках, тысячи юрт темнели на снегу. Масштаб увиденного заставил его на мгновение замереть.

— Подползаем ближе, — тихо приказал он. — Надо разглядеть, где у них пушки. Может, сейчас получится. Луна хорошо светит.

Снова поползли. Теперь уже совсем медленно, вжимаясь в каждую ложбинку, в каждый бугорок. Масхалаты снова делали их невидимыми — белые призраки на белом снегу. Прохор остановился и достал трубу.

Стан был огромен. Юрты стояли рядами, насколько хватало глаза. Между ними сновали люди, горели костры, ржали кони. Прохор попытался прикинуть численность и сбился со счёта. Три тысячи? Пять? Больше?

Он медленно водил трубой по стану, выискивая пушки. Бухарские орудия должны были где-то стоять — не зарыли же их татары в снег. Скорее всего, на возвышении, откуда удобно стрелять, или возле шатра какого-нибудь военачальника.

Митяй подполз ближе, тронул за плечо.

— Вон там, Прохор. Левее. Видишь, где шатёр с бунчуком?

Лиходеев навёл трубу. Точно — возле большого шатра с конскими хвостами на шесте стояли десять орудия на колёсных станках. Небольшие, фунтов на пять — шесть, но крайне опасные. Рядом громоздились мешки — должно быть, с ядрами и порохом.

— Ещё две пушки справа, — прошептал Онфим. — У крайних юрт. Видать, второй караул.

Итого пятнадцать. Немного, но если ударят по атакующим, мало не покажется.

Он продолжал осматривать стан, запоминая расположение.

И чем дольше Прохор смотрел, тем сильнее сжималось сердце.

Татар было много. Очень много. Сотни костров, тысячи воинов. А казаков — всего три сотни.

Лиходеев опустил трубу и перевёл дух. Рядом лежали его разведчики, такие же белые и неподвижные, как сугробы. Он видел их лица — сосредоточенные, напряжённые. Митяй беззвучно шевелил губами, должно быть, молился. Молодой Васька Коготь смотрел на стан расширенными глазами, и в этих глазах Прохор видел то же, что чувствовал сам.

Глядя на это море юрт, на эти тысячи огней, на тёмные силуэты всадников, что проезжали между кострами, Лиходеев впервые за много лет усомнился.

Получится ли?

Мы шли уже много часов. Луна то появлялась в разрывах облаков, то снова пряталась, и тогда приходилось идти почти на ощупь, ориентируясь на спину впереди идущего. Холод пробирал до костей.

Затем колонна остановилась, тихо и неслышно. Пришли, похоже. Огни вдалеке.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу. Навёл на россыпь далёких огней. Костры, много костров. В морозном воздухе я слышал отдалённые голоса. Татарский лагерь жил обычной ночной жизнью.

— Сажен восемьсот, — прошептал я Ермаку.

Атаман кивнул. Нужно было подойти немного ближе, чтобы пушки были эффективней. С охраной, как я понял, уже поработали разведчики Лиходеева.

Последний отрезок пути мы преодолевали ползком. Сани тащили на руках, по пять человек на каждые, проваливаясь по пояс в снег. Пушки, казалось, весили втрое больше обычного. Пот замерзал на лбу ледяной коркой.

Потом Ермак скомандовал разворачиваться.

Казаки разгребали снег, расчищая позиции для пушек. Лафеты ставили прямо на утоптанный наст. Другие разворачивали щиты, втыкая их заострённые концы в снег, образуя полукруг. Между щитами оставались промежутки для пушечных стволов.

Целиться в темноте точно невозможно, но направления известны, и на рассвете останется только скорректировать.

Ночью начинать бой нельзя. Татар много, они смогут обойти, а мы их не увидим.

Пушки уже были заряжены. Положили запасные заряды, раскладывали в строгом порядке, чтобы в горячке боя не путаться.

Пищальники занимали позиции за щитами, проверяли оружие. Всё это делалось почти наощупь, в ночной темноте.

К тому времени, когда восточный край неба начал едва заметно сереть, мы были готовы. Триста человек в белом расположились на снегу полукольцом, двадцать шесть пушечных жерл смотрели на татарский лагерь.

Я снова поднял трубу. Костры догорали, но в лагере ещё было темно. Слышались голоса — татары просыпались, начинали обычный день. Они не знали, что скоро их мир рухнет.

Ермак стоял рядом, неподвижный, как изваяние. Только глаза блестели в предрассветных сумерках.

Мы ждали рассвета.