Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 19

Гонец прибыл в Бухару на исходе зимнего дня, когда над минаретами Калян догорал холодный закат. Стражники у ворот дворца пропустили его без задержки — по лицу всадника, по загнанной лошади (он сменил трёх за путь от Иртыша) было ясно, что промедление невозможно.

Абдулла-хан принял гонца в малом зале для аудиенций. Эмир сидел на возвышении, устланном текинскими коврами, перебирая янтарные чётки. По правую руку от него находился визирь Кулбаба-кукельташ, по левую — начальник артиллерии, присланный из Стамбула турок Мехмед-ага.

Гонец пал ниц и заговорил, не поднимая головы.

Известия были скверными.

Кутугай-мирза, на которого эмир возлагал немалые надежды, потерпел сокрушительное поражение. Казаки атаковали его главный стан зимой, в самое неожиданное время. Подкрались незамеченными — никто из дозорных не поднял тревоги. Первым знаком беды стал грохот пушечной пальбы. А до него татарский стан мирно спал.

Абдулла-хан слушал молча, и только пальцы его всё быстрее перебирали янтарные бусины.

Глубокий снег, продолжал гонец, не позволил татарам быстро сблизиться с позициями казаков. Те расстреливали их из пушек и пищалей, как баранов в загоне. По тому же глубокому снегу уйти далеко было невозможно. Да и куда уходить? Бросить стан означало оставить коней, припасы, оружие — обречь себя на гибель в зимней степи. Сопротивляться — значило погибнуть под картечью.

Поэтому Кутугай сдался.

Чётки в руках эмира замерли.

— Сдался? — переспросил Абдулла-хан негромко.

— Да, повелитель. Поклялся на Коране стать вассалом русского царя. Дал аманатов. Заложники сейчас в Кашлыке.

Визирь Кулбаба-кукельташ едва заметно качнул головой. Мехмед-ага, державший ладони на коленях, сжал кулаки.

— Что с оружием? — спросил турок.

— Всё досталось казакам, господин. Пищали, сабли, кольчуги. И пушки.

— Пушки?

Гонец помедлил.

— Те, что мы передали Кутугаю, господин.

Абдулла-хан встал. Чётки со стуком упали на ковёр.

— Проклятый Кутугай!

Голос эмира сорвался на крик, эхом прокатился по залу, заставив гонца вжаться лицом в пол.

— Мы дали ему пушки! Мы послали к нему людей! Мы верили, что он сможет остановить этого разбойника, этого бродягу с берегов Волги! А он… он сдался!

Эмир сделал несколько шагов, резко развернулся.

— Все считали его хитрым! Говорили — Кутугай умён, Кутугай коварен, Кутугай обведёт казаков вокруг пальца! А он сам себя перехитрил, шакал!

Визирь осторожно кашлянул.

— Повелитель…

— Как⁈ — Абдулла-хан обернулся к нему с перекошенным лицом. — Как можно позволить врагу подойти к собственному стану⁈ Где были его дозорные? Где были его воины? Они что, ослепли⁈ Оглохли⁈ Весь отряд казаков с пушками подкрался незамеченным — такое возможно только если ты глуп, как осёл, или твои люди спят!

Гонец, не поднимая головы, заговорил снова:

— Повелитель, казаки использовали хитрость. Они надели белые одежды поверх обычных. На белом снегу их невозможно было разглядеть, пока не подошли на расстояние выстрела.

— Белые одежды? — эмир остановился.

— Да, повелитель. И никто не ожидал нападения в такую пору. Зимой, в глубоких снегах… Люди Кутугая считали себя в безопасности.

Абдулла-хан медленно вернулся на своё место. Подобрал чётки, повертел в пальцах.

— Хитро, — проговорил он наконец, уже спокойнее. — Признаю, хитро. Этот Ермак не просто разбойник… он думает как полководец.

Визирь осмелился заговорить:

— Ермак воевал на западных рубежах московского царства, повелитель. Он знает военное дело.

— Я знаю. — Эмир снова сжал чётки. — Но хитрость хитростью, а Кутугай всё равно виноват! Умный человек должен быть предусмотрительным. Должен ждать удара откуда угодно и когда угодно. Особенно если враг уже показал, на что способен.

Он помолчал, глядя на догорающий в жаровне огонь.

— Что с нашими людьми?

Гонец замялся.

— Говори!

— Большие потери, повелитель. Многие из наших, кто находился среди татар… многие погибли при обстреле.

Абдулла-хан закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его был холоден, как иртышский лёд.

— А скажи мне вот что. К нам… к нашему городу на Иртыше… к Эртиш-Шахру… — он повернулся к Мехмеду-аге, — могут так же подойти казаки?

Турок встретил взгляд эмира без тени смущения.

— Нет, повелитель.

— Почему ты так уверен? Вот так же, зимой? Или летом? Подкрасться и начать палить из пушек?

Мехмед-ага поднялся, поклонился.

— Повелитель, у Кутугая был кочевой стан. Шатры. У нас — крепость с высокими стенами. Вокруг города постоянно ходят дозорные, их гораздо больше, чем было у Кутугая. Дозоры постоянно сменяются, днём и ночью.

— Этого мало, — отрезал эмир.

— Это не всё, повелитель. В городской крепости стоят большие пушки, которые стреляют гораздо дальше казацких. Если казаки подойдут на расстояние своего выстрела — они уже будут в пределах нашего. И артиллерийские позиции прикрыты от картечи. Казаки выбили пушкарей Кутугая именно картечью — у нас такое невозможно.

Абдулла-хан слушал, постукивая чётками по колену.

— Невозможно, говоришь…

— Да, повелитель. Эртиш-Шахр — это не татарский стан.

Эмир долго молчал, глядя на огонь в жаровне. Визирь и турок ждали, не смея нарушить тишину. Гонец по-прежнему лежал ниц.

Наконец Абдулла-хан заговорил:

— Хорошо. Но я хочу быть уверен, что «невозможно» останется невозможным. Срочно пошлите людей в Турцию. Закупите ещё орудий, да помощнее, и установите их в Эртиш-Шахре.

— Слушаюсь, повелитель.

— И делать всё как можно быстрее! Не через год, не через полгода — быстрее!

Эмир резко поднялся. Огонь в жаровне вспыхнул ярче, отбросив на стену его длинную тень.

— Как достроим город — пойдём завоёвывать Сибирь. И клянусь Аллахом — ни русский царь, ни этот его разбойник Ермак меня не остановят!

Яков Аникеевич Строганов ждал в приёмной палате уже третий час. Это не было оскорблением — для встречи с Борисом Фёдоровичем Годуновым и больше ждали. Купец сидел на дубовой скамье, обитой потёртым бархатом, и перебирал в уме слова, которые готовил всю дорогу от Сольвычегодска до Москвы. Слова должны были лечь правильно, один к одному, как кирпичи в печной кладке.

За высокими окнами догорал декабрьский день. В палате пахло воском, дымом и чем-то кислым — то ли щами из дальней поварни, то ли немытыми телами просителей, которых здесь перебывало за день немало. Строганов брезгливо поморщился и плотнее запахнул шубу. Шуба была лисья, не соболья — негоже купцу являться к царскому шурину в соболях, это и дурак поймёт. Но и в овчине не придёшь. Лиса — самое то: достаток показать, но не кичиться.

Дверь в глубине палаты отворилась, и молодой дьяк с бледным, словно мукой присыпанным лицом кивнул Строганову:

— Борис Фёдорович ждёт.

Яков Аникеевич поднялся, одёрнул кафтан под шубой и двинулся вслед за дьяком по узкому переходу, пахнущему сыростью. Годунов принимал не в Кремле, а в собственных палатах — так было проще, без лишних глаз и ушей. Строганов это ценил.

Борис Фёдорович сидел за столом, заваленным грамотами и свитками. При появлении гостя он не встал — только поднял голову и указал рукой на скамью у стены. Лицо царского шурина, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, выглядело усталым, под глазами залегли тени. Последние годы дались Годунову нелегко: царь Фёдор Иоаннович, во всей своей набожности и кротости в делах государственных не смыслил ровным счётом ничего, и вся тяжесть правления легла на плечи шурина. Хотя многие поговаривали, что именно этого Годунову и надо. Пусть много работы, зато и много власти. А тот, кто получил власть, ни за что не захочет с ней расставаться.

— Здравствуй, Яков Аникеевич, — произнёс Годунов негромко. — Давненько в Москве не бывал.

— Здравствуй, Борис Фёдорович. — Строганов поклонился в пояс, как и положено купцу перед князем. — Дела не пускали. Да и дорога неблизкая.

— Садись. — Годунов кивнул на скамью. — Чего стоишь? Разговор, чую, долгий будет.

Строганов сел, сложив руки на коленях. Руки были большие, с узловатыми пальцами, привыкшими и к перу, и к счётам, и, по молодости, к рукояти сабли.

— Долгий не долгий, — начал он осторожно, — а важный. Потому и приехал сам, не стал грамоту слать.

Годунов откинулся на спинку кресла, прищурился.

— Говори.

— Про Ермака хочу говорить.

Что-то мелькнуло в глазах Годунова — не удивление, скорее тень раздражения, будто ему напомнили о застарелой зубной боли.

— Про атамана казацкого? Который за Камень ходил?

— Про него. — Строганов вздохнул, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Беда с ним, Борис Фёдорович. Большая беда.

— Так он же вроде бы татар побил, — медленно проговорил Годунов. — Поход удался, надо думать, что делать с этим дальше.

— Удался, — согласился Строганов с горечью в голосе. — Ещё как удался. Только вот незадача: татар-то он побил, а теперь сам там сидит. И никому не подчиняется.

Годунов нахмурился.

— То есть как — не подчиняется?

Яков Аникеевич развёл руками — жест получился почти искренним.

— А вот так. Закрепился в Сибири, правит там, как хочет. С остяков да вогулов ясак берёт, городки ставит. На нас, Строгановых, которые его туда снарядили, не глядит вовсе. Бросил нас, можно сказать.

Последние слова он произнёс с тщательно отмеренной обидой — не слишком много, чтобы не показаться жалким, но достаточно, чтобы Годунов понял: Строгановых задели за живое.

— Бросил? — переспросил Годунов. — Как это понимать?

— А так и понимать. Мы его снаряжали, мы ему людей давали, припасы, пищали, порох. Думали — дело общее делаем, для государя стараемся. А он взял, ушёл за Камень — и всё. Теперь сам там царствует.

Строганов умолчал о том, как казачий гонец приходили к нему, как просил помощи. Умолчал о том, что он отказал, рассудив холодным купеческим умом: дело, похоже, совсем рискованное, затратное, а проку никакого. Пусть сами справляются, коли такие удалые. И о том, что с тех пор всякое сообщение с Ермаком прервалось — тоже умолчал. К чему ворошить прошлое?

Годунов долго молчал, постукивая пальцами по столешнице. Потом заговорил — тихо, словно сам с собой:

— Знаешь, Яков… К нам ведь тоже гонец от него приходил. От Ермака то есть.

Строганов вскинул голову, изображая удивление:

— Гонец?

— Сотник какой-то, не помню, как его звали. Привёз грамоту, меха, просил войска и припасов. Сибирь, говорил, под руку государеву кладём, только помогите удержать.

— И что же?

Годунов поморщился, словно от кислого.

— Отказали. Решили — баловство всё это. Казаки побуянят год-другой, татары их перебьют, и делу конец. Незачем людей и казну тратить на пустое.

— Разумно, — осторожно заметил Строганов.

— Разумно, да вот похоже, что ошиблись. — Годунов резко встал и прошёлся по палате. — Если Ермак там закрепился, если татар держит… Это уже не баловство. Это сила. А сила без узды — это опасность.

Строганов молчал, давая Годунову самому прийти к нужным выводам. Ждать пришлось недолго.

— Выходит, он и царю теперь не подчиняется? — В голосе Годунова прорезалось что-то жёсткое, металлическое.

— Истинно так, Борис Фёдорович. — Яков Аникеевич развёл руками. — Ему теперь никто не указ. Ни я, ни ты, ни сам государь. Сам себе голова.

Годунов остановился у окна, глядя на замерзающий двор. Свет уже почти угас, и лицо царского шурина утонуло в тени.

— Неужто Ермак хочет стать сибирским царём? — спросил он с недоверием в голосе, но Строганов уловил под недоверием нечто иное — холодную, расчётливую злость человека, который не терпит соперников.

— Не знаю, чего он хочет, — ответил Строганов негромко. — Но выходит так, что делает он именно это. Сидит на бывших Кучумовых землях, собирает ясак, держит войско. Это если не царство, то что тогда?

Годунов резко повернулся.

— Казак — царём? — В его голосе мелькнуло презрение. — Разбойник волжский?

— Времена меняются, Борис Фёдорович. Сегодня разбойник, а завтра — основатель династии. Кто знает?

Это было рискованно — напоминать Годунову о зыбкости любой власти. Но Строганов рассчитал верно: царский шурин не обиделся, а задумался. Сам Борис Фёдорович прекрасно понимал, что значит вырасти из ничего. Его собственный род был не из знатных, а вот поди ж ты — по сути правит Русью.

— Хорошо, — сказал Годунов наконец. — Вижу, дело нешуточное.

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по дубовой столешнице.

— Поговорю с царём. Благословение нужно, без него никак.

Строганов кивнул, не говоря ни слова.

— Назначим воевод сибирских, — продолжил Годунов, думая вслух. — Двоих. Первого воеводу — главного, и второго — ему в помощь. Потому как одному человеку в наше время нельзя много власти давать. Сам видишь, чем это кончается.

Строганов позволил себе тонкую улыбку, но промолчал.

— Дам им войско, — говорил Годунов. — Пусть идут по реке, по Тоболу. Людей возьмём из стрелецких полков, они к порядку приучены. Не то что казачья вольница.

— А если Ермак не согласится? — спросил Строганов негромко. — Если упрётся?

Годунов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Если будет сопротивляться — в кандалы его. Или казнить на месте, коли иначе никак. Бунт есть бунт, тут церемониться некогда.

— А если согласится?

— Тогда пусть служит. — Годунов пожал плечами. — Пусть помогает воеводам, он там места знает, связи с инородцами имеет. Оставим ему небольшой отряд — десятков пять, не больше. А большую часть казаков распустим. Отправим по домам или куда сами пожелают. Казакам доверия нет, они сегодня тебе служат, а завтра глотку режут.

Строганов медленно кивнул.

— Хорошая мысль, Борис Фёдорович. Мудрая.

— Не мудрость это, Яков, — устало отозвался Годунов. — Необходимость. Сибирь нам нужна — и меха, и путь к восточным землям. Но нужна под рукой государевой, не под казацкой саблей.

Он помолчал, потом добавил:

— А ты, выходит, обиду на Ермака затаил?

— Не обиду. — Строганов покачал головой. — О державе пекусь. Мы, Строгановы, три поколения Русь на востоке крепили. Соль варили, железо плавили, рубежи держали. Не для того трудились, чтобы какой-то атаман всё себе забрал.

Годунов усмехнулся — криво, одним углом рта.

— Понимаю. Деньги вложили, а прибыли не видите. Обидно.

— И это тоже, — не стал отпираться Строганов. — Но главное — порядок. Без порядка ни торговли, ни мира.

— Это верно. — Годунов встал, давая понять, что разговор окончен. — Ступай, Яков. Жди вестей. Как решим с царём — дам знать.

Строганов поднялся, поклонился.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

Уже у двери он обернулся:

— И вот ещё что… Если воеводы пойдут — может, и нам, Строгановым, чем-то помочь? Провиант поставить, людей на перевалах разместить? Мы те края знаем, нам сподручнее.

Годунов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Да, поможете. Поговорим.

Строганов вышел в тёмный коридор, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он шёл по переходу, кутаясь в лисью шубу, и думал о том, что всё сложилось даже лучше, чем он рассчитывал. Годунов клюнул на приманку, как голодный окунь на червя. Теперь оставалось ждать. А с воеводами, сколько бы их не прислали, мы договоримся. Москва далеко, а они захотят жить в тепле, сытости и при деньгах, которых от царя никак не дождаться.

А в палате Борис Фёдорович Годунов стоял у окна, глядя в темнеющее небо. Ермак. Казак. Разбойник. Теперь — хозяин Сибири. Мало ему было волжских грабежей, захотел царства.

Что ж, подумал Годунов, царства на дороге не валяются. Их нужно заслужить. Или взять силой. А у Ермака силы мало. Казаки — не войско. Орда — не держава.

Он сел за стол и потянулся к колокольчику, чтобы вызвать дьяка. Нужно было писать грамоту царю и готовить указ о назначении воевод.

А потом Годунов встал, оттолкнув резное кресло. Прошёлся вдоль стены, увешанной коврами персидской работы. Остановился у окна, глядя на Москву, тонущую в вечерних сумерках. Купола церквей ещё горели закатным золотом, а внизу, в переулках, уже сгущалась тьма.

— Не доверяю я купцам, — произнёс он негромко, словно пробуя слова на вкус. — У них главное — деньги. Всё прочее — так, для видимости.

Яков Строганов сидел вон там, в углу, на лавке, крытой алым сукном, и жаловался. Голос у него был елейный, глаза — масляные, а речи — ядовитые. Ермак-де взбунтовался. Ермак-де Сибирь захватил и теперь царём сибирским себя мнит. Ермак-де государю не подчиняется, своевольничает.

Годунов усмехнулся, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — полное, с аккуратной бородой, с глазами умными и усталыми.

— Хитрит что-то Строганов, — сказал он своему отражению. — Ох, хитрит.

Он помнил, как это было. Строгановы сами Ермака наняли, сами снарядили, сами отправили за Камень — воевать Кучума, отбивать свои соляные промыслы от татарских набегов. А потом? Потом бросили. Когда стало туго, когда понадобились припасы, порох, люди — отвернулись. Решили, видно, что дело гиблое, что сгинет атаман в сибирских снегах, и концы в воду.

— Если б не бросил Ермака, — Годунов повернулся от окна, заложил руки за спину, — глядишь, и не отказался бы он под ним ходить. А так — конечно. Любой откажется.

Он снова прошёлся по палате, половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Любой откажется иметь дело с тем, кто оставил его погибать, — добавил он тише.

Да и сами они, признаться, хороши. Он помнил тот день, когда к государю явился посланник от Ермака. Казак, простой, обветренный, с глазами волчьими. Кланялся низко, говорил прямо. Просил помощи. Честно просил, без хитростей купеческих. Мол, земли новые под царскую руку подводим, а сил не хватает, людей мало, припасов нет.

И что? Порешили — дело мертвое. Сибирь далека, татары злы, а казаки — кто их знает, сегодня служат, завтра в разбой подадутся. Не послали помощи. Отмахнулись.

— А он выстоял, — проговорил Годунов, остановившись посреди палаты. — Выстоял ведь, чёрт бы его драл. И теперь Сибирь держит.

А Строганов жалуется. Царём сибирским, говорит, себя мнит. А что ему оставалось? Его бросили все — и купцы, и Москва. Он сам себе хозяин стал. По нужде стал, не по злому умыслу.

Годунов подошёл к столу, взял со стопки верхнюю грамоту, повертел в руках, не читая.

— Что-то здесь не так, — пробормотал он. — Что-то Строганов не договаривает.

Может, хочет, чтобы Москва Ермака убрала, а земли ему, Строганову, отдала? Чтобы он там хозяйничал, меха брал, соль варил? Торговый человек, ему прибыль нужна, а не слава воинская.

Годунов бросил грамоту обратно на стол.

А впрочем, думал он, назначать воеводу сибирского в любом случае надо. Не какому-то казачьему атаману землями заведовать. Пусть даже и храброму, пусть даже и удачливому. Государевы земли должны быть под государевой рукой.

Он снова подошёл к окну. Москва внизу совсем потемнела, только кое-где мерцали огоньки. А там, за тысячи вёрст, за Камнем, лежала Сибирь — огромная, неведомая, страшная.

— Кто знает, что в тех землях творится, — сказал Годунов тихо. — Богаты они, да злы и холодны.