Княжич Юра VI Виват Император!

Глава 24

Алина права. С логичной и рациональной точки зрения — более, чем права. Бесспорно права. Даже сомнений и возражений нет… Но это с логичной и рациональной. А вот с эмоциональной и личностной… не говоря уж о моральной: убивать людей, ради тренировки? Да ещё и людей, в число которых входят два моих брата и отец? Как бы я к нему не относился — он мой отец.

То, что я совершил в состоянии аффекта, повторить, находясь в полном сознании? Серьёзно?

Да — тренировки важны, и с этим невозможно спорить. Да — я уже убивал людей массово, сознательно зажав в кулак и засунув поглубже в тёмное место свои человечность, эмпатию, сострадание и мораль. Да — такое уже было. В моей самой первой «петле». И крошил я там не кого-нибудь, а безоружных (и вооружённых) гражданских людей обоего пола и любого возраста.

Да — я делал это. Максимально эффективно и безжалостно, но… я пытался выжить! Я боролся с прямой и непосредственной угрозой моей жизни! Я сражался за то, чтобы завтрашний день, наконец, наступил! Я сделал это один раз, и только так, сделав, смог получить необходимую мне, ключевую информацию, без которой, мой завтрашний день так бы никогда и не наступил.

Но делать такое специально? Не находясь в совершенно безвыходном положении, а только лишь ради тренировки? Насколько конченым надо быть для этого?

Да и тренировки мои, о которых она говорила, не совсем такие. В них другой смысл: я убил Бингвэна всего один раз. И безо всякого удовольствия. Убил только для того, чтобы он не устроил бойню и не убил несколько десятков людей. Если бы этой угрозы не было, я бы спокойно и без сожалений закончил свою «петлю» иначе, благо — варианты были, и были они разные. Можно было бы выбрать любой. А тренировки… ради того, чтобы тренироваться, я согласен и готов был умирать сам! Но убивать, ради тренировки — я не согласен и не готов.

Алине я этого говорить не стал — незачем. И Алину я тоже могу понять: моё состояние аффекта успело уже пройти — я имел в запасе целый день (убил себя я почти через сутки после первой бойни), я успел добраться до Парса, успел остыть, сидя на окровавленном троне. Успел отрефлексировать произошедшее, осознать, принять, проанализировать. А потом, после акта суицидальной Артефакторики, у меня был ещё один полный день совершенно мирной и спокойной жизни в другом мире, в кругу семьи, на любимой работе, среди учеников, возясь вместе с ними с новеньким 3d-принтером, купленным мной на свои деньги специально для этого: для своего класса в школе. Чтоб было на чём показывать, была возможность заинтересовать, дать почувствовать себя творцами…

Лучшей практики психологической разгрузки и не придумаешь (эх, знали бы мои коллеги и родители учеников, ЧТО за проблемы мне приходится разгружать — на пушечный выстрел бы к детям не подпустили!).

Но это у меня. А для Алины, с момента её, видимо, весьма мучительной и нелицеприятной смерти прошло всего сорок или чуть больше того минут! Такого срока критически недостаточно, чтобы остыть и успокоиться, чтобы начать мыслить непредвзято… Или я-таки воспитал чудовище. Что тоже не исключено. В конце концов: «С кем поведёшься, так тебе и надо…»

В общем, устраивать тотальную бойню второй раз, я не собирался. Наоборот, к тому моменту, как кортеж подъехал к пологому спуску, ведущему на дно будущего водохранилища, более миролюбивого и даже, в какой-то степени, просветлённого человека, чем я, было трудно найти. Думаю, моему взгляду сам Махатма Ганди бы позавидовал. Притом, что взгляд полностью соответствовал внутреннему состоянию.

Да, звучит не очень правдоподобно и даже лицемерно, но… именно так оно в жизни и бывает: максимальное миролюбие человека накрывает, обычно, сразу после того, как он совершит или станет свидетелем чего-то поистине ужасающего, шокирующего и продирающего до глубины души. Тот же Князь Андрей с его «небом Аустерлица» — тому пример.

Нет, святым я не стал: святость — это совокупность всей жизни, всех жизненных решений. У меня же это было временное состояние. Но его было достаточно, чтобы люди на меня оглядывались, косились и посматривали странно.

— Зачем ты останавливался в пути? — оставив на какое-то время Дария, подошла и заговорила со мной Катерина. И смотрела на меня она с большим подозрением. — Где Алина?

— У неё появились срочные дела в Парсе, по бизнесу, — легко и правдиво ответил ей я.

— Что с тобой, вообще, такое? — нахмурилась она после того, как услышала мой голос и ещё раз внимательно окинула взглядом с ног до головы, с головы до ног и ещё раз обратно. — Ты сам на себя не похож.

— Не знаю, — пожал плечами я. — А в чём это выражается?

— В чём? — хмыкнула она, после чего взмахнула рукой и создала из сконденсированной из атмосферы воды ростовое зеркало в паре шагов от меня. — Сам посмотри!

И я посмотрел. В зеркале отражался высокий широкоплечий юноша в красном спортивном костюме, очень похожем на классический «Adidas три полоски» из девяностых мира писателя, с красивой ременной перевязью на поясе, на котором болтался меч-дзянь в кожаных тиснёных цветочно-китайским орнаментом ножнах, в кроссовках, с короткой «полувоенной» стрижкой… с осанкой старого Мастера Боевых Искусств, с характерным для них закладыванием свободной руки за спину, и взглядом бодхисаттвы.

И да — на себя прежнего я был действительно не похож от слова «совсем».

Но, это-то как раз и не удивительно: годы непрерывных тренировок и обретение Ранга Сяня не могли пройти бесследно, не могли не отразиться на моём внешнем виде. Но! Это для меня — естественные, закономерные изменения, которых не могло не быть. Но для окружающих? Для той же Катерины, прошло чуть больше дня с тех пор, как она меня видела в последний раз! Ну, кроме того момента, когда они с Дарием вломились в спортзал спорткомплекса. Но тогда их больше Бингвэн интересовал. На меня было направлено куда меньше внимания. Да и взгляд был тогда вполне себе нормальный.

Что ж, я её понимаю. Самого бы повергли в шок подобные метаморфозы со знакомым человеком, который в машину сел одним, а вышел из неё уже совершенно другим. Словно не обычная это была машина, а машина времени.

— Костюмчик помялся? — уточнил у Катерины я, поправляя воротник кофты. Раскрывать свои секреты ей я не собирался.

— Ха-ха, — без даже признаков веселья сказала она, щелчком пальцев убирая зеркало. — Очень смешно. Не знаю, что произошло, и как такое возможно, но выглядит так, будто убив Сяня, ты сам, каким-то образом, стал Сянем.

— «Убить Дракона — стать Драконом», — глубокомысленно проговорил я, пришедшую на ум цитату. Правда, не уверен, что здесь она знакома, ведь слышал я её в мире писателя.

— И ведь это не первый раз… — прищурилась с подозрением Катерина.

— Да? — неподдельно удивился я.

— Маверик, Осирио, — перечислила она до боли знакомые мне имена. — После убийства Маверика, у тебя открылся Разум, после убийства Осирио — Огонь…

— А Земля и Вода откуда? — привёл контраргумент я.

— Не знаю… — медленно проговорила она. — В конце концов, никому не известны ВСЕ твои передвижения. Возможно, у тебя были и ещё жертвы, о которых просто никто ещё не знает…

— Ладно, допустим, — не стал спорить я. — А как быть с Диего Кардона, тем Авкапхуру, его учениками и ещё тем Воздушником в Москве? И ещё теми наёмниками, которые скинули нас в реку там же? Я ведь уже многих убил, а Даров только… четыре? И не совсем те, что были у жертв. Что-то не сходится.

— Ты мог ещё не все их показать… — продолжая щуриться, проговорила Катерина. Потом вздохнула. — Ты прав — бред. Такого не бывает: Дар — не трофей, его невозможно забрать. Но, всё равно: выглядит всё до крайности подозрительно! То, как быстро ты растёшь в силе — это непостижимо просто. Единственный, кто приходит на ум, это только Влад… — задумчиво проговорила она. — Но, нет, там совсем другой случай был.

— Не знаю, — снова беспечно пожал я плечами. Настроения гадать не было. Я морально готовился к встрече с Императором. Соглашаться на присягу ведь я, так и так не намерен. А прямой отказ подчиниться — это мятеж. А с мятежниками разговор короткий…

— И ты даже не спросишь, зачем тебя хочет видеть Император? Совсем не интересно? — с хитринкой в глазах прищурилась Катерина.

Я не ответил. Только пожал плечами. Я ведь и так знал уже. Но не говорить же ей об этом? Однако, моё молчание оказалось для неё достаточно красноречивым. Она снова внимательно окинула меня взглядом. И кивнула сама себе. После чего, отошла к Дарию.

Пока мы ждали прилёта Императора, ко мне подходил отец. Пытался о чём-то заговорить, но… но он и в прошлый раз пытался, да так и не заговорил. Слишком… неоднозначно у нас с ним складываются отношения. Ведь, и я знаю, что он обменял мою жизнь на жизнь Матвея, которого, кстати, здесь сегодня не было. И он знает, что я об этом знаю. И я знаю, что он знает, что я знаю… В общем, сложно всё.

Максимум, на что его хватило, это положить мне руку на плечо, посмотреть, попытаться что-то сказать, не смочь, прочистить горло кхыканьем в усы и бороду, прикрытым кулаком другой руки, потом похлопать той рукой, что лежала на плече, по этому плечу и… отойти смущённо.

Сложно всё — говорю же.

А потом прилетел и пошёл на посадку самолёт Императора. Красиво, торжественно, величественно, но… второй раз — уже не так впечатляет. Нет того когнитивного диссонанса, как в первый.

Дальше, всё повторилось в точности, как «вчера». Тот же порядок приветствия, те же рукопожатия, те же самые слова, сказанные тем же людям… привычная уже картина для опытного «петельщика». Меня она уже даже по восприятию своей неестественностью не царапает. Наоборот — как-то спокойнее от этого ощущения становится, появляется чувство контроля и безопасности. Успокаивает…

Дошла очередь и до меня.

— Юрий, — как и в прошлый раз, сдержанно, но одобрительно улыбнулся мне он, протянув руку для пожатия. — Наслышан о твоих успехах. Поздравляю с присвоением Ранга Витязь!

— Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество, — не стал отказываться от его руки я. Тоже, как и в прошлый раз, не стал радовать его ожидаемым уставным: «Служу Империи и Императору!». Не дождётся. Хоть, того напряжения, что вчера, уже и нет, но прогибаться и сглаживать углы я, всё равно, не собираюсь. Мне ведь ещё «петлю» перезапускать, так или иначе — Алина ждёт, у неё там сделки, дела, бизнес… Деньги лишними не будут. Да и отношения надо налаживать после «вчерашней» оплошности. Пусть порадуется.

— Приняв во внимание все твои достижения, быстрый рост в Рангах, Ученичество и победы, рассмотрев твои успехи в учении и на практике, мной было принято решение удовлетворить ходатайство Полковника Булгакова о досрочном завершении твоего обучения в Царско Сельском Императорском Лицее с присвоением внеочередного воинского звания Есаул и зачислением в Гвардейский Императорский Полк! — достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие, объявил мне он.

Лица окружающих, как и в прошлый раз, вытянулись, пошли шепотки… а я… никакой реакции. Совсем.

Как стоял, глядя своим взглядом блаженного ему прямо в глаза, так и продолжил стоять. Благо, что хоть руку отпустил, не стал затягивать рукопожатие.

Император недоуменно и слегка недовольно нахмурился.

— Ты не расслышал? — переспросил он.

— Нет, Ваше Императорское Величество, — совершенно ровно и спокойно, не отводя и не меняя взгляда, ответил ему я.

— «Нет» — это значит: «Не расслышал»? — уточнил он, слегка сбитый с толку такой реакцией. Точнее, полным отсутствием оной. В прошлой-то «итерации» я куда эмоциональнее новость воспринял. По лицу моему весь ход мыслей прочитать можно было.

— «Нет» — это значит: «Нет», — улыбнулся я. — Ваше мнение о моих успехах и ваше Решение очень лестны для меня. Но: нет — я отказываюсь служить. Ни в звании Есаула, ни в звании Корнета. Ни в обычном полку, ни в Гвардейском. Ни Вам, ни кому-либо ещё.

Ответ мой прозвучал громко, чётко и совершенно недвусмысленно. Он не был резким, в нём не звучал вызов, не было агрессии, но была спокойная уравновешенная твёрдость. Это… повергало в ступор и недоумение.

Всю площадь после него накрыло молчание. Первым, как и положено, его нарушил Император, иначе он бы не был Императором. Правда, и ему понадобилось больше минуты, чтобы собраться с мыслями.

— Ты уверен в этом? — уточнил он, видимо, на всякий случай, чтобы его потом невозможно было бы упрекнуть в скоропалительности решений, и в том, что он начал гневаться, не разобравшись до конца в ситуации.

— Полностью, Ваше Императорское Величество, — дал ему то самое подтверждение я.

Он снова помолчал. Потом спросил.

— Так, чего же ты, тогда, хочешь? — неожиданный для меня вопрос. В прошлой «итерации» такого не было. Там он сразу за мечом потянулся. Или я что-то уже путаю?

— Я… хочу петь, — ответил ему, спустя пару минут, которые потребовались уже мне на обдумывание. — Жить и петь. Чтобы меня не трогали. Я не несу никому угрозы. Ни Вам, ни Совету.

— Вот как, — проговорил Борис. Помолчал. Потом продолжил. — Так живи! Принеси присягу, возвращайся в Москву и живи. Империя встанет за тебя перед Советом. Не хочешь служить — не служи. Есть много разных путей для развития Одарённого.

— Присягу… — повторил за ним я. — А ещё отрежь себе яйца, позволь поставить на себе клеймо и делай всё, что тебе говорят, молча и не отсвечивая…

Борис недовольно посмотрел на Катерину, которая спокойно выдержала его взгляд, лишь слегка пожав плечами, не извиняясь за свои поступки, лишь констатируя их. Мол: «Да, рассказала, и что? Не надо было? Ну, теперь так».

Борис перевёл взгляд обратно на меня.

— Никто не станет лишать тебя возможности иметь детей, Юра, — слегка хмурясь, сказал мне он. Видно было, что ему не нравится проговаривать такие вещи в слух перед столькими людьми. А особенно, перед камерами. Понятно, что к журналистам потом обязательно подойдут и обязательно разъяснят, что писать можно, а что нельзя, и что с их «плёнок» должно исчезнуть, а что остаться, но всё же… о некоторых вещах публично говорить не принято.

— И клеймить, как Разумника не будут? — изобразил лёгкое удивление я.

— Не будут, — отрицательно повёл головой он. — Никто не посмеет клеймить, как скотину, Русского Дворянина! Сына Русского Князя! Потомка Рюрика! — повысил на последних словах голос он.

— Михаил Петрович Долгорукий по прозвищу «Маверик» очень бы этому заявлению удивился, — улыбнулся я.

— Михаил… не был законным сыном Князя… и не имел другого Дара, кроме Разума, — с недовольством, вынужденно ответил Император. — Он не мог считаться полноценным Дворянином. Права наследования на него не распространялись.

— То есть, меня Вы в правах ограничивать не намерены? — спросил я. Правда, особого интереса в моём вопросе не прозвучало. Я был всё так же отрешён и спокоен. Я готовился умирать. Точнее, готовился к тому, чтобы сдержаться и не начать уворачиваться или отвечать, когда меня начнут убивать. В хороший исход встречи я не верил. Да и не желал его — напомню: у Алины ещё дела в этом «сегодня» остались.

— Нет, Юра, не намерены. Ты и твои потомки возвысят Род Долгоруких в веках. Они послужат опорой Империи! Возможно, даже кто-то из них, когда-то унаследует Трон… если будет достоин того, — продолжил вещать Император. И, надо признать, довольно заманчивые вещи он говорил. Пожалуй, даже более заманчивые, чем до него Дарий. Всё же Москва — это не Парс. Москва мне значительно роднее. Да и дождей по расписанию от меня не требуют… пока, по крайней мере. Очень заманчиво. Даже, можно было бы согласиться, если бы только не…

— Присяга, Ваше Императорское Величество, — произнёс я, продолжая смотреть на Императора своим светлым взглядом, человека готового к смерти. — Я не дам присягу. Никогда и никому. Это главное моё условие.

— Оно неприемлемо, — после ещё минуты обдумывания сказал Борис. — Без Вассальной присяги тебя не примет ни одна страна. Не только Российская Империя. Не важно, куда бы ты ни пошёл, везде будет то же самое. Принеси присягу и живи.

Я промолчал, ожидая продолжения. Оно напрашивалось само собой. Промолчал, вынуждая произнести его в слух.

Борис прождал ещё целую минуту — ему не хотелось договаривать. Я сам не оставлял ему выбора. Ведь сзади стоит Дарий. И я ещё, почему-то, не уверен, что он подтвердит такую уж критичность присяги. Немедленной присяги, я имею в виду. И, стоит Борису со мной формально закончить разговор, как настанет его очередь, и уж он-то своего не упустит: по хитрым его глазам вижу! И Борис видит.

— Или прими смерть здесь и сейчас, — всё-таки договорил он и опустил руку на рукоять своего меча. Неохотно, но опустил.

Я посмотрел на его руку, вернул взгляд к лицу и улыбнулся.

— Я не принесу присягу, Ваше Императорское Величество. Никогда и никому. Это окончательный ответ. Здесь и сейчас.

Борис поморщился, как от зубной боли, вздохнул и вытащил меч из ножен.

Я же остался стоять, улыбаясь. И своих рук к своему мечу не тянул.

Борис поднял меч, замахнулся. И, вместе с движением меча, с неба, точно в меня сорвалась толстенная, яркая, как сверхновая звезда, молния.