Мёртвые души 8. Туман

Глава 3

Солнце пробивалось сквозь эту пелену редкими полосами. Свет не согревал и не рассеивал тьму, лишь ложился бледными пятнами на влажный камень. Иногда эти лучи скользили по мокрой поверхности скалы, и тогда она казалась покрытой бледным налётом, словно сама природа пыталась сбросить с себя что-то живое и чужое.

Звуки здесь были особенные. Из трещин сочилась вода, струйками пробегала вниз и исчезала в серой глубине. Где-то слышалось, как падают редкие капли, отзываясь глухим эхом, будто внизу скрывался не камень, а чья-то дыхащая пустота. Иногда по стенам пробегали тонкие ручьи, оставляя влажные дорожки, и этот плеск был единственным напоминанием о движении.

Туман не просто застилал пространство — он жил. Плотный, вязкий, он цеплялся за одежду и кожу, мешал дышать, будто пытаясь удержать. Любое движение казалось неправильным, нарушающим хрупкий баланс. Даже камни под ногами выглядели здесь чужими: серые, острые, как будто выточенные для того, чтобы напоминать о боли при каждом шаге.

Я ловил себя на мысли, что в этой дороге нет ничего привычного. Даже природа будто отвернулась, уступив место чему-то иному. Мир вокруг не принимал путника, а гнал прочь, показывая лишь узкую тропу на краю бездны. Стоило задержаться, и казалось, сама скала сдвинется, лишая опоры.

В таких местах одиночество ощущается особенно остро. Ветер, забившийся в щели, выл и скрежетал, подражая голосам. Иногда мне чудилось, что это шёпот — будто сама пропасть зовёт по имени. Но внизу не было ничего, кроме тумана, и шаг туда значил конец.

Я продолжал идти вперёд, считывая каждое дрожание воздуха, вслушиваясь в звук собственных шагов. Здесь, на краю скал, не оставалось ничего человеческого, и даже привычное солнце казалось чужим гостем. Всё вокруг говорило: «Ты здесь лишний». И всё же дорога звала дальше, в глубь земель, где обитал враг.

Каждый шаг по этому краю напоминал: я один. За спиной не слышно дыхания спутников, не звенят оружием соратники, не спорят о маршруте и не жалуются на усталость. Лишь мои собственные шаги, да редкое капанье воды, которое легко принять за чужой след. Союзники остались далеко, в другой части мира, и если я сорвусь здесь или исчезну в тумане, никто не узнает об этом. Мир равнодушно проглотит меня и не оставит следа.

Мысль об Артуре всплыла неожиданно. Его лицо, упрямое и усталое, взгляд, полный сомнений, но и решимости. Там, за горами, он и другие держатся, надеясь на меня. Они знают, что я ушёл вперёд, и верят, что я вернусь. Всё их будущее зависит от моих успехов. Если я ошибусь — они окажутся без защиты, без опоры. Ответственность давила сильнее, чем груз на плечах.

Когда-то, на Земле, у меня не было ничего подобного. Там я жил, словно наблюдатель, случайный прохожий. Всё вокруг — чужое, ненужное, и я сам был лишним в чужой жизни. Никаких долгов, никаких обещаний. Хотел — исчезал, хотел — появлялся. Мир не замечал моего присутствия и не страдал бы от моего отсутствия. Тогда это казалось свободой, но теперь, в этой туманной пустоте, я понимал: то была пустота, а не свобода.

Теперь всё иначе. За мной люди, которые не выживут без моих решений. Их судьбы привязаны к моим шагам, к моим победам и поражениям. Я стал центром их надежд, и отказаться от этого уже невозможно. Даже если бы я захотел вернуться в ту безразличную жизнь, дорога назад закрыта.

Одиночество здесь было особенным. Оно не про то, что рядом нет людей. Оно про то, что каждый шаг я делаю один, и никто не подскажет, правильно ли я иду. Если ошибусь — упаду вместе с теми, кто на меня полагается. Ветер шептал, туман шевелился, и казалось, что сама дорога испытывает меня на прочность.

Я сжал кулак. Внутри было тяжело, но привычно. Ответственность больше не пугала, она стала тем, что держит меня на ногах. Если я один против всего мира — что ж, пусть так. Мир уже однажды пытался меня сломать, но теперь у меня есть цель. И это одиночество — лишь часть пути, который я обязан пройти.

Впереди тропа изменилась. Камни под ногами были не просто обкатаны дождями и ветром — на них виднелись вдавленные следы, слишком ровные и частые, чтобы принадлежать диким зверям. Я присел, коснулся пальцами холодной поверхности: в камне угадывалась форма стопы, вытянутой и грубой, с заострёнными выступами вместо привычных пальцев. Камень был продавлен так, будто по нему проходили многие десятки ног.

Дальше, у самого края тропы, зацепились клочья серой шерсти. Жёсткая, спутанная, с неприятным запахом, будто в ней осталась влага тумана. Я поднёс её ближе — шерсть липла к пальцам, словно цеплялась, не желая отпускать. Я уже видел нечто похожее раньше, на старых стоянках туманников, но тогда это были случайные куски, оставленные в беспорядке. Сейчас же всё выглядело иначе: следы были свежими, шерсть — словно потерянная на ходу, а не выдранная в схватке.

Я поднял взгляд. Вдоль карниза угадывалась полоса примятой травы и мелких камней. Она тянулась в одну сторону, уводя в глубь туманных земель. Это не было случайным блужданием. Это — дорога, протоптанная патрулями. Туманники двигались строем, раз за разом проходя одним и тем же маршрутом.

Я задержался, вслушиваясь. Вокруг тишина, только редкие капли падали со скал. Но ощущение было такое, что рядом дышит что-то чужое, что стоит только сделать шаг — и из тумана вынырнут силуэты.

Мысли о прежних встречах сами всплыли в памяти. Тогда туманники казались разрозненной толпой: озлобленные твари, налетающие кучей, но без тактики. Их можно было перехитрить, запутать, выманить в ловушку. Даже самые крупные их группы больше напоминали стаю, чем армию. Но то, что я видел здесь, — иное. Вдавленные в камень следы говорили о строе, о порядке. Они больше не сброд, выживающий на краю. Они учатся.

Я поймал себя на неприятной мысли: если так будет дальше, то каждый шаг вглубь их земель станет шагом в логово не дикого зверя, а дисциплинированного врага. Врага, который знает цену приказам, патрулям и порядку.

Я сжал в руке клочок шерсти и отпустил его. Он улетел вниз, в пропасть, сразу растворяясь в белой пелене. Мир будто проглотил его без следа. Но память об этом ощущении — что я вторгся на чужую территорию, где всё уже организовано, — осталась, и она давила сильнее любого одиночества.

Я едва успел заметить движение впереди: серые силуэты колыхнулись в тумане, выходя из белёсой пелены так, будто сами были её частью. Их было трое, может, четверо — точно сказать трудно, пока они шли цепочкой по узкой тропе. Туманники.

Я мгновенно пригнулся и юркнул за выступ скалы. Камень под ладонями был влажным и скользким, мелкие капли стекали за воротник, но я не обращал внимания. Главное — не шуметь. Одно неверное движение, и всё закончится слишком быстро.

Туманники приближались медленно, но шаги их были уверенными. Камень под ногами гулко отзывался, и каждое эхо отдавалось во мне, будто это моё собственное сердце билось так громко. Я задержал дыхание, стараясь слиться с камнем, стать тенью.

Они разговаривали. Голоса низкие, хриплые, с гортанными обрывами на концах слов. Но, как и раньше, речь была понятной. Короткие фразы, простые команды — «вперёд», «стой», «смотри». Без украшений, без лишнего. Они переговаривались, как воины на патруле, отрывисто и по делу. Я прислушивался, и в голове не укладывалось: ещё недавно эти существа казались дикими, лишёнными разума. А теперь — вот они, держат строй, ведут дозор, пользуются словами, пусть и примитивными.

Серые силуэты вынырнули из тумана ближе. Я мог разглядеть шерсть, свалявшуюся на плечах, грубые копья с каменными наконечниками, мокрую кожу, натянутую поверх тел. Их глаза светились тускло-жёлтым, будто отражали слабый свет, пробивающийся сверху.

Один из них остановился, вскинул голову и втянул воздух, словно чуял. Сердце у меня ухнуло куда-то вниз. Я замер, не смея даже дышать. Камень под ладонью был холодным, и мне казалось, что это мой единственный якорь, удерживающий от падения в пропасть паники.

Напряжение тянуло секунды в вечность. Стоило одному из них обернуться в мою сторону — и всё было бы кончено. Я уже представлял, как туман сгустится вокруг, и эти серые силуэты ринутся на меня, загоняя к самому краю.

Но через миг тот, что принюхивался, фыркнул, что-то бросил товарищам, и они двинулись дальше. Их шаги стихали, голоса растворялись в белой завесе. Я остался в тишине, ощущая, как пот на спине холодеет, а дыхание выходит рывками.

Мир вокруг снова замер, будто ничего и не было. Только примятая трава да камень с вдавленными следами напоминали: я здесь не один. И враг уже рядом.

Когда шаги патруля окончательно растворились в тумане, я выбрался из-за камня и задержался на месте. В груди всё ещё звенело напряжение, будто сердце не успело понять, что опасность миновала. Но тишина обманчива. Она слишком легко могла смениться звоном копий и хриплыми криками.

Я вспоминал прежние встречи с туманниками. У материка они казались стаей диких зверей: без плана, без порядка. Нападали гурьбой, с яростью, но и с предсказуемой глупостью. Тогда их можно было перехитрить, выманить в западню, сыграть на хаосе. Теперь же — передо мной были не звери. Они шли строем, держали интервалы, переговаривались словами, а не бессмысленным рёвом. Это была армия.

Если есть армия — значит, есть командиры. Значит, где-то глубже сидит тот, кто отдаёт приказы и строит планы. Случайных блужданий здесь больше нет: каждая тропа, каждый обход становится частью узора, который мне ещё только предстоит разглядеть.

Мысль о том, чтобы напасть на этот патруль, мелькнула, но я сразу же отбросил её. Даже троих убить тихо в этих скалах было бы трудно. А шум, даже малейший, разнёсся бы по ущельям и привлёк бы куда больше, чем я смогу удержать. Сейчас любое столкновение не вопрос силы, а вопрос выживания. Чем дольше я остаюсь невидимкой — тем больше у меня шансов пройти дальше.

И всё же внутри росло беспокойство. Я чувствовал это ещё при первой встрече с их армией: враг меняется. Он становится умнее, дисциплинированнее. Там, где раньше была хаотичная ярость, теперь появляется холодный порядок. И этот порядок опаснее любой силы.

Я не знал, кто именно их учит. Может быть, это природная эволюция их народа, может — чья-то чужая рука. Но всё чаще я ловил себя на мысли, что сами туманники — не более чем пешки. Они движутся по доске, выполняют приказы, и за их шагами стоит чужой разум. Кто-то расставляет фигуры, и, похоже, он играет всерьёз.

Я поднял взгляд на тропу, уходящую в белую пелену. Каждый шаг дальше будет только труднее. Но отступить — значит признать, что эта партия уже проиграна.

Скалы постепенно начали отступать, и дорога изменилась. Вместо голых камней впереди вырастали деревья. Но назвать их лесом язык не поворачивался. Чёрные, словно обугленные, стволы торчали из земли, тонкие и кривые, будто их вывернули изнутри и заставили расти против воли. Листьев почти не было — редкие клочья серой листвы цеплялись на верхушках, но и те выглядели мёртвыми, как бумага, забытая под дождём.

Под ногами тянулась трава, чахлая и ломкая. Она хрустела, едва я наступал, и в её сухом треске слышалась какая-то насмешка. Казалось, сама земля здесь выжжена, лишена сил. Даже туман, пропитавший воздух, будто въелся в почву, вытянул из неё всё живое.

Я невольно вспомнил обычные леса и поля. На Земле весной трава всегда пахла свежестью, а деревья шумели листвой под ветром. Даже в мрачные дни там было дыхание жизни. Здесь же не было ничего. Ни запаха, ни звука, ни движения. Только чёрные силуэты, как столбы погребального костра, и серая пелена, сплетённая из сырости и тлена.

Я остановился, прислушиваясь. Казалось, что в этом месте сама тишина давит сильнее любого крика. Скрип ветки отзывался гулом, и сердце сжималось, будто за мной наблюдали. Каждое дерево казалось сторожем, каждое сухое травяное стебло — преградой.

Это был лес, но не живой. Лес-могильник. Мир, из которого ушла жизнь, оставив только оболочку. Здесь нельзя спрятаться: наоборот, каждая тень выдаёт, каждое движение заметно. В обычном лесу трава глушит шаги, листья шепчут, маскируя дыхание. Здесь же каждый мой вдох казался громким, каждый шаг отзывался треском.

Атмосфера угнетала. Даже привычное чувство одиночества сменилось новым, более тяжёлым. Теперь это было не просто «один против мира», а ощущение, что сам мир рад избавиться от меня, вышвырнуть за пределы. В этих чёрных стволах было что-то враждебное, но беззвучное, как если бы сам воздух затаил дыхание в ожидании ошибки.

Я поправил ремень за плечом и двинулся дальше, осторожно ступая по сухой траве. Где-то глубже, в сердце этих земель, ждал ответ — кто изменил этот мир и почему он стал таким. Но чтобы добраться до него, придётся пройти сквозь это кладбище природы.

Дорога раздваивалась. Одно направление уводило вглубь тёмного леса, где между чёрными стволами легко могли притаиться патрули. Второе тянулось вдоль обрыва, узкой и неровной полоской камня. Я задержался на миг, взвешивая варианты, и выбрал второе. Лучше рискнуть сорваться вниз, чем оказаться окружённым в теснине, где туманники наверняка чувствуют себя хозяевами.

У самого края воздух казался холоднее. Туман поднимался клубами, скользил вверх и будто тянул руки, стремясь ухватить за ноги. Камни под ногами осыпались, едва я наступал, и приходилось шагать медленно, проверяя каждый уступ. Один из обломков сорвался, ударился о стену, потом исчез в белёсой пелене. Секунда тишины — и вдруг снизу донёсся гулкий отзвук, будто камень не просто упал, а задел что-то.

Я замер, прислушиваясь. Из глубины поднимался странный звук — глухое шевеление, как если бы в тумане копошилось нечто огромное. Далёкий, вязкий, не похожий на эхо. Я поймал себя на мысли, что это может быть зверь, а может — сама пропасть живая. Но проверять не хотелось. Я сильнее прижался к скале, продолжая путь, стараясь не сдвинуть больше ни одного камня.

Каждый шаг был испытанием. Ветер срывался порывами, туман рвался прямо в лицо, сбивая дыхание. Я чувствовал, как мокрый камень скользит под ладонью, когда приходилось опираться о стену, и каждый раз представлял, что пальцы соскользнут, и я отправлюсь вниз вслед за тем камнем.

И всё же этот путь казался правильным. Здесь было меньше следов, меньше примятой травы и вмятин в камне. Значит, патрули не рисковали ходить так близко к краю. Их тропы пролегали глубже, между деревьями, там, где легко укрыться и устроить засаду. Здесь же только холод, сырость и пустота — идеальное место для того, кто не хочет быть замеченным.

Напряжение сжимало грудь. Я знал: если что-то поднимется снизу, у меня не будет шанса. Но именно эта мысль помогала двигаться осторожнее. Каждый шаг — как последний, каждое дыхание — как подготовка к прыжку. И, странным образом, в этой опасности я чувствовал себя чуть живее, чем в безопасности.

Я продолжал идти по краю, слушая, как внизу ворочается туман, будто скрывая того, кто ждёт момента подняться.

Туман вокруг жил своей жизнью. Стоило стихнуть шагам и звуку осыпающихся камней, как его собственный голос вышел на первый план. Вначале это был обычный вой ветра, протиснувшегося между скалами. Но вскоре в нём начали различаться интонации — словно не просто ветер гулял по ущельям, а кто-то шептал из самой глубины.

Я замер и вслушался. Звуки были обманчивыми: где-то далеко завывало, а через миг будто прямо у самого уха кто-то протянул тихое «иии-горь…». Голос тянулся, срывался, растворялся в сыром воздухе, и уже невозможно было понять — это реальность или игра разума.

Я стиснул зубы. Если начать отвечать этим шёпотом, не долго и свихнуться. Но игнорировать было трудно. Каждый новый порыв ветра приносил обрывки слов: «иди», «сюда», «вниз». Они накладывались друг на друга, как хор, сплетённый из голосов знакомых и чужих, и в какой-то момент я уловил даже интонацию, похожую на Артура.

Я заставил себя отвести взгляд в сторону скалы, сосредоточиться на шероховатой поверхности под рукой. Холодный камень был единственной точкой опоры, чем-то настоящим. Всё остальное — лишь наваждение. Я повторял себе это снова и снова, но тревога оставалась.

Туман не просто скрывал мир. Он звал. Он хотел, чтобы я шагнул в него, растворился, стал частью этой бездонной белой пелены. И где-то в глубине сознания сидела опасная мысль: если прислушаться дольше, можно будет расслышать не только имя, но и приказы.

Я сделал глубокий вдох и заставил себя идти дальше. Шёпот остался позади, но ощущение липкой тревоги не уходило. Будто сам воздух теперь знал меня по имени и ждал, когда я ошибусь.