Мёртвые души 8. Туман

Глава 20

— Вы говорите, — продолжил я, — что всё было под контролем?

Тогда скажите мне: почему под стенами — сотни мёртвых? Почему ваши солдаты не вышли, пока мы гибли за вас?

С каждым словом голос становился ниже, холоднее.

Я не кричал. Но в каждом звуке звенела сила, и воздух дрожал.

Толпа за спиной притихла. Даже дети, что прятались между повозками, не издали ни звука.

Тишина.

Потом снова — голос со стены, теперь резкий, злой:

— У нас достаточно сил, чтобы сжечь этих тварей без твоей помощи!

Снисходительный, почти ленивый тон.

Как будто мы не спасли их город, а просто потревожили их сон.

Я поднял взгляд, не мигая.

И впервые за долгое время ощутил, как гнев внутри не вспыхивает — а кристаллизуется.

Холодный, тяжёлый, острый.

— Конечно, — сказал я. — Если бы у вас были силы, вы бы вышли, хотя бы помочь.

— Мы не обязаны отчитываться перед изгоем! — крикнул кто-то сверху. Голос молодой, слишком уверенный. — Тебе повезло, что твоя свора не заразила нас своей нищетой. Император не станет мараться встречей с падалью!

На стенах раздались смешки — натянутые, нервные.

Те, кто стоял рядом с крикуном, явно не разделяли его храбрости, но и не осмеливались возразить.

Снизу поднялась волна гнева. Люди, стоявшие за моей спиной, уже не сдерживались:

— Мы кровь проливали за них! —

— Пусть выйдут, посмотрим, кто из нас падаль! —

— Сжечь бы этих трусов вместе с их куполом!

Гул становился всё громче, готовый сорваться в крик.

Я видел, как руки тянутся к оружию, как пальцы дрожат на рукоятях, как в глазах моих людей нет больше страха — только злость, накопленная за месяцы бегства, потерь, боли.

И тогда я шагнул вперёд.

Просто шаг — но этого хватило, чтобы шум стих, как от удара молнии.

Взгляд сам поднимался вверх, туда, где за полупрозрачным куполом стояли те, кто считал себя вершиной человеческого мира.

Я говорил негромко, но звук шёл ровно, уверенно:

— Оборванцы, да? Вы даже не представляете, сколько крови стоит ваша «чистота».

Тишина стала почти физической.

Я чувствовал, как дрожит воздух вокруг,

как рунные цепи на стенах усиливают защиту — не от врага, а от собственного страха перед правдой.

Я поднял клинок и ткнул им в сторону купола.

Его сталь отразила слабый утренний свет — и на мгновение показалось, будто луч режет сам воздух.

— Если бы у вас были силы, — сказал я спокойно,

— вы бы сражались с тварями. Не прятались за камнем, не гнили в своих дворцах, а встали рядом с теми, кто умер ради вас.

Сверху — движение, шум шагов.

Похоже, слова дошли. Или испугались, что я продолжу.

Я опустил клинок и отвернулся,

позволяя себе короткий выдох — почти усмешку.

— Пусть боятся, — подумал я. — Лучше страх, чем равнодушие.

Позади кто-то произнёс хрипло:

— Что теперь, командир?

Я не ответил сразу.

Смотрел на сияние купола,

в котором отражалось всё: огонь, кровь и усталость мира,

где правят не демоны — а люди, забывшие, что значит быть живыми.

— Теперь, — сказал я наконец,

— будем говорить с тем, кто привык смотреть сверху вниз.

Я сделал ещё один шаг вперёд.

Пыль хрустнула под сапогом, эхом разошлась тишина.

Люди за спиной замерли — никто не дышал.

— Если у вас достаточно сил, — сказал я громко,

каждое слово будто резало воздух, — какого чёрта вы бросили остальные города?!

Голос ударил в купол, как камень в стекло.

Эхо пошло обратно, гулко, тяжело,

словно сам воздух не хотел нести такие слова.

На стенах зашевелились силуэты.

Я видел, как стражи переглядываются,

как один из них делает шаг вперёд,

но другой хватает его за плечо.

Они не знали, что ответить.

Снизу кто-то выкрикнул:

— Правильно сказано! — И гулом, хрипло, толпа подхватила:

— Да! Почему?!

— Где вы были, когда гибли наши семьи?!

Ветер принёс запах гари.

На фоне ровного сияния купола этот запах — единственное, что напоминало, что жизнь ещё есть.

Я поднял голову.

Свет купола дрожал — не от заклинаний, а от того, что его отражала пыль, поднятая ногами тех, кто стоял по обе стороны этой стены.

Живые — и те, кто притворяется живыми.

Со стены спустился новый голос — глухой, уверенный, с фальшивой усталостью власти.

— Они сами виноваты, — произнёс он. — Слабаки всегда погибают первыми. Империя не спасает тех, кто не заслужил жить под её знаменем.

Толпа замолкла.

Даже ветер будто остановился.

Я видел лица — серые, уставшие, и в каждом лице одно и то же: не понимание, а пустота, как после удара.

Молодая женщина с перевязанной рукой выдохнула:

— Так вот как мы для них называемся... слабаки.

Кто-то тихо всхлипнул.

Кто-то сжал копьё.

Кто-то уже поднял камень — и я снова поднял руку, останавливая всех.

— Не тратьте ярость на тех, кто спрятался за словами, — сказал я тихо.

Голос звучал ровно, без крика — и от этого сильнее.

Я посмотрел вверх, туда, где в свете купола маячили их фигуры.

— Когда вы сгорите в своём сиянии, — произнёс я, — никто вас не оплачет. Даже те, кто ещё жив.

После этих слов никто не посмел ответить.

Даже насмешливый голос наверху стих, будто его выжгли из воздуха.

Я сделал шаг вперёд. Под ногой хрустнул камень,

и этот звук прозвучал громче, чем любые речи.

— Я хочу поговорить с императором, — произнёс я спокойно.

Без злости. Без просьбы. Просто как факт.

— После этого уйду.

Я не кричал. Но они услышали.

Ветром мои слова донесло до самых стен, и даже стражники, стоящие на башнях, замерли, не решаясь обменяться взглядами.

Гул толпы за моей спиной стих.

Все почувствовали, что момент изменился.

Воздух стал плотнее, будто сам купол давил на плечи.

Я стоял и ждал.

Прошло несколько секунд. Потом — минута.

На стене послышался стук — металлический, сухой.

Кто-то отдавал приказы.

Стражи переглядывались, двигаясь всё медленнее.

Они не хотели впускать, но кто-то наверху, видно, решил иначе.

Двери зашевелились.

Сначала тихо, как будто город не хотел открываться.

А потом тяжёлый скрежет потряс воздух.

Железные створки, вросшие в камень, начали медленно расходиться, выпуская наружу холодный свет изнутри купола.

Я сделал шаг, второй.

Страж у ворот поднял копьё и сказал глухо:

— Входи один. Остальные пусть ждут здесь.

Сотни глаз за моей спиной уставились на меня.

Взглядов не было видно сквозь дым,

но я чувствовал их вес — веру и страх вперемешку.

— Ждите, — сказал я.

Ни громко, ни тихо — просто, уверенно.

И вошёл в распахнутый проём.

За воротами стояла странная тишина.

Она была не пустой, а вычищенной.

Как будто звук и жизнь вымели метлой.

Я шагнул в город.

И первое, что ощутил — не безопасность, а холод.

Не от ветра, не от магии.

От того, что здесь давно никто не чувствовал страха.

А значит — и сострадания тоже.

Город встретил меня гулким безмолвием.

Улицы — чистые до нелепости. Ни пылинки, ни следа копоти, словно сюда не долетали даже тени войны.

Фонари — стеклянные, свет их ровный, искусственный, не живой, не солнечный.

Дома стояли ровными рядами, будто их рисовали по линейке.

Ни детских криков, ни шагов, ни запаха еды.

Только редкие силуэты за занавесками.

Жители глядели украдкой, как на чужака, словно я был не спаситель, а угроза привычному порядку.

Одна женщина, стоя на пороге, шепнула:

— Это тот... что пришёл снаружи?

Рядом кто-то одёрнул её:

— Тише. Смотри, но не говори.

Я шёл дальше, не оборачиваясь.

После выжженных полей и крови под ногами эта вылизанная мёртвенность казалась оскорблением.

Всё здесь было слишком правильным, словно город выжил, но потерял душу.

Мысль промелькнула, горькая и резкая:

Не жизнь, а витрина. Иллюзия безопасности.

Если бы я не видел своими глазами, что творится за стенами, мог бы поверить — мир в порядке.

Но этот порядок пах не покоем, а страхом.

Дворец находился в самом сердце города.

Высокие ворота, отполированные колонны, всё сияло белизной, будто само время здесь стояло на коленях.

Я вошёл без сопровождения — стражи молча расступались, глядя поверх меня, словно меня не существовало вовсе.

Внутри воздух был неподвижен, словно всё здесь держалось на магии подавления.

Даже шаги звучали глухо, будто стены впитывали звук.

Когда я поднялся по ступеням и вошёл в главный зал, ощущение мёртвого величия стало почти физическим.

Высокий потолок, колонны из светлого камня, а на троне — Император.

Он сидел неподвижно, как статуя, в серебристом одеянии, без короны.

Глаза — холодные, стеклянные, как сам купол над городом.

Лицо без эмоций, будто высечено из камня.

Я остановился посреди зала.

Тишина давила.

Император чуть приподнял голову — движение еле заметное, но стражи вокруг зала синхронно напряглись, словно один организм.

Он заговорил первым.

— Чего хочет от империи преступник?

Я усмехнулся. Без злости — просто от усталости.

— Преступник, который спас ваш город.

Император медленно поднялся с трона.

Движение точное, отрепетированное, будто он не человек, а часть механизма, созданного для демонстрации власти.

Он спустился на одну ступень, глядя на меня сверху вниз, как на пыль под сапогом.

— Спас, — повторил он холодно. — От чего?

От неизбежного? От судьбы, которую слабые заслужили сами?

Голос звучал не громко, но каждое слово отзывалось вибрацией в стенах.

За моей спиной тяжело вздохнули стражи, кто-то едва слышно заскрежетал клинком по ножнам.

Я не ответил сразу. Просто смотрел на него.

Он был не стар — средних лет, сильный, ухоженный, но в глазах — ничего. Ни страха, ни сомнения.

Только уверенность в собственной правоте,

величие без следа человечности.

— Чего ты хочешь? — спросил он, и это прозвучало как усталость, как раздражение от комара, а не от человека, спасшего столицу от гибели.

Я шагнул ближе.

— Вернуть то, что принадлежит мне.

Артефакты, что вы отняли, прежде чем сбросили меня в пропасть.

Шум прокатился по залу — кто-то выдохнул, кто-то усмехнулся. Император лишь приподнял бровь.

— Конфискованные артефакты не подлежат возврату, — произнёс он.

— Всё, что служит Империи, принадлежит ей. Даже те, кто забыл об этом.

Голос у него был спокойный, но в нём ощущалась сила — та самая, что заставляет людей склонять головы, не осознавая почему.

Я медленно вдохнул, чувствуя, как магия вокруг шевелится — защитные печати активировались, словно предчувствуя вспышку.

Воздух в зале стал плотнее, будто из него выкачали кислород.

По полу пробежали тонкие линии света — сторожевые круги, вплетённые в саму архитектуру.

Император не сделал ни жеста, но я понял: одним словом он может обратить этот зал в пепел.

Я посмотрел на него, потом вокруг.

Да, силы у них хватит, чтобы стереть армию туманников.

Но они не сделали этого.

Не вышли за стены.

Сидели, пока другие умирали.

Мысль вспыхнула, холодная и точная:

Не страх, не слабость. Равнодушие.

Вот что держит их за этими белыми стенами.

— Если бы вы вышли из-за своего купола, — сказал я тихо, — погибло бы меньше людей.

Он вскинул подбородок, глаза сверкнули презрением.

— Наш долг — сохранить Империю. Остальное — пыль.

Эти слова отозвались в груди, словно удар клинком — не по телу, по душе.

Всё стало кристально ясно.

Передо мной не власть, а оболочка.

Пустая, глянцевая, удобная, как мёртвый город, в котором она прячется.

Я чуть усмехнулся.

— Тогда продолжайте гнить в своём куполе.

И развернулся, не дожидаясь разрешения.

Позади что-то вспыхнуло — возможно, печати отреагировали, но я уже не оборачивался.

Когда вышел на улицу, солнце прорывалось сквозь купол, и на мгновение город показался почти живым.

Почти.

Из ворот я вышел один. Купол за спиной светился так же ровно, как и прежде, будто разговор во дворце был сном. Люди подняли головы — одни встали, другие просто разжали пальцы на рукоятях. Ждали ответа. Ждали приговора.

— Готовьтесь уходить, — сказал я. — Здесь мы больше не останемся.

Слова не потребовали объяснений. По рядам прокатилось короткое движение: кто-то начал сворачивать палатки, кто-то поднимать раненых, кто-то искать детей. Несколько человек попытались поймать мой взгляд — я отвёл глаза. Пустая злость могла сорваться на невиновных, а мне сейчас нужна была только холодная голова.

Пахло гарью и мокрым железом. Над полем гудели мухи, терпеливо и упрямо. Я провёл ладонью по клинку — металл отозвался привычной тяжестью. «Пойдём дальше», — сказал я себе и шагнул к кострам.

— Император нас даже не впустил? — спросил молодой маг, запинаясь.

— Он мёртв, — ответил я. — Просто ещё не знает об этом.

Слова повисли в воздухе и легли на людей, как одеяло. Кому-то стало легче, кому-то холоднее. Старый воин хмыкнул и плюнул в пепел. Женщина с перебинтованной рукой прижала к груди мальчика и кивнула — не мне, себе.

Шёпот прошёл по рядам: короткие вопросы, обрывки злости, попытки понять, почему внутри стен — тишина, а здесь — жизнь. Мне хотелось сказать что-нибудь утешающее, но утешать было нечем. Мы знали ровно то, что видели: город выжил, потому что мы стояли снаружи, а не потому, что кто-то внутри выбрал храбрость.

— Работайте, — сказал я. — Как будем готовы — снимаемся. Здесь нам делать больше нечего.

Люди двинулись. Костры приглушили, оружие проверили, раны перевязали. В глазах уже не было растерянности — только усталость и какая-то новая собранность. Они поняли: ждать милости больше не от кого. И, кажется, приняли это легче, чем я рассчитывал. Тем не менее в этот день мы не ушли. Людям необходим был отдых.

К вечеру лагерь стих. Только потрескивал костёр, и где-то вдали кашляли уставшие дозорные. Я сидел у огня, вертя в руках клинок. Пламя отражалось на лезвии, будто горели не угли, а сам металл.

Мысль крутилась одна и та же: я не вор. Всё, что было у меня, я добыл сам — кровью, потом, потерями. А то, что у меня отняли, я просто собирался вернуть.

Над головой мерцал купол — ровный, безупречный, словно насмешка. За ним спали те, кто прятался от мира, пока другие умирали.

Я долго смотрел на серебристое сияние и думал: «Если даже боги не вмешиваются — значит, время творить чудеса самому».

Пламя гасло, ночь густела. Люди спали, не подозревая, что к утру Империя изменится навсегда.

Я разложил на земле схему — память всё ещё держала линии защитных рун дворца. Печати, сторожевые узлы, источники энергии — всё вспоминалось, как будто я вышел оттуда только что.

Главная ошибка таких крепостей — излишняя уверенность. Они рассчитывали, что враг не поднимется выше земли. Но я давно перестал ходить только по земле.

Решение было простым: идти одному. Без лишних шагов, без следов. Если что-то пойдёт не так — никто не пострадает, кроме меня.

Я провёл пальцем по карте, отметив путь к сокровищнице. На углу стоял камень, похожий на обычный булыжник, но именно под ним проходил один из каналов магического отвода. Через него и войду.

— Один шанс, — пробормотал я. — Один путь. И без права на ошибку.

Пламя окончательно догорело. Я поднялся, подтянул капюшон и шагнул в темноту.

Ночь была холодна и плотна, как мешок с землею. Купол над городом переливался, серебряный и густой; в его отражении я видел только пустоту на троне. Я поднялся по стене как тень — шаг за шагом, пользуясь воздушными ступенями, что делал сам и проверял в бою. Заклинание сокрытия плотнело вокруг меня, как плащ; слышимость притуплялась, шаги превращались в шелест.

Ощущение было странное — не страх, не азарт, а то, что бывает, когда лезешь в гробницу чужих надежд: лёгкая священная злость. За каждой плитой, за каждым фонарём могла спрятаться печать, и я помнил их расположение. Подобрался к карнизу, скользнул в тень и спустился внутрь города, как будто возвращался домой чужими дверями.

Внутри — тишина, стерильная и вычищенная. Улицы лежали светлыми, ровными, словно их только что подмели; фонари давали бледный холодный свет. В окнах — лица, но это были не живые лица: люди прятались за занавесками, и в их взглядах — не страх, а подготовленная апатия. Они выглядели так, как будто давно отдали себя городу и научились не мешать ему существовать.