Мёртвые души 8. Туман

Глава 16

Верхушки башен глядели на всё это с равнодушием камня. Стена оставалась непробиваемой, но в сердцах людей она уже трещала.

Над всей этой суматохой висело ощущение приближения — словно тяжёлая туча наполнялась грозой, но пока не ударила молнией.

Сначала это был только гул.

Низкий, глухой, будто в глубине тумана кто-то бил в огромный барабан. Потом к нему добавился ритм — тяжёлые шаги, от которых едва заметно дрожала земля.

Разговоры на стенах стихли. Даже дети, что ещё недавно тянулись к матерям с плачем, умолкли. Все смотрели в белёсую пелену, что расползалась у подножья города.

И вот она дрогнула. Из серой пустоты начали выступать фигуры: сперва тени, потом очертания — строй туманников, выстроенный слишком ровно, слишком правильно, чтобы спутать их с дикими.

Ряды множились, будто сама мгла рождала всё новых и новых воинов.

Над стенами царило мёртвое молчание. Никто не крикнул, не выстрелил первым. Казалось, сам город затаил дыхание, готовясь встретить неизбежное.

Тишину прорезал визг.

Первое копьё, сотканное из густой чёрной энергии, вылетело из тумана и ударило в стену. Камень вспыхнул трещинами, пыль осыпалась на землю. За ним полетели десятки других.

Щиты, поднятые магами, дрожали и осыпались искрами, пытаясь удержать напор. Но каждый новый удар выбивал из них силы.

Стена застонала, будто живая, и в ответной какофонии взревели защитники.

Стрелы сорвались с тетив, загудели заклинания. Яркие вспышки рвались в туман, но туманники шли ровно, словно удары их не касались.

Огненные снаряды, ледяные копья, каменные глыбы — всё тонуло в белой пелене, рассеиваясь, не нанося видимого урона.

Атака врагов становилась всё яростнее.

С каждым мигом казалось, что тонкий барьер между ними и стеной вот-вот рухнет, и тогда город накроет сама ночь.

Город вздрогнул.

Огненные шары прорвались через защиту и, визжа, рухнули на крыши домов. Дерево загорелось мгновенно, и над стенами потянулись столбы дыма.

Люди метались по улицам. Одни несли ведра с водой, другие пытались вытаскивать из пламени пожитки.

Крики и плач заглушали приказы командиров. Воины на стенах, ослеплённые дымом, стреляли вслепую в туман, но новые залпы врага всё равно находили цель.

Взрыв прогремел у одного из бастионов. Камень не выдержал, и часть стены обрушилась вниз с грохотом, утянув за собой людей и балки укреплений. Пыль встала облаком, и в нём тонули крики раненых.

Командиры надрывали голоса, пытаясь восстановить порядок, но слова тонули в общем гуле.

Казалось, что город рушится сам по себе, а враги лишь подталкивают его к гибели.

В подвалах и дворах шёпот звучал громче ударов вражеских копий.

«Император бросил нас», — тихо говорил один, прижимая к себе ребёнка.

«Никто не придёт», — вторил другой.

Где-то у колодца кто-то выкрикнул: «Сдаёмся! Хоть останемся живы!» — и эти слова подхватили несколько голосов. Но тут же раздались яростные возгласы:

«Твари не знают пощады! Они всех режут, даже тех, кто сдаётся!»

«Только смерть, слышите?!»

Словно два огня боролись друг с другом: пламя страха и пламя отчаянной ярости. Люди спорили, ругались, хватали друг друга за плечи.

И над всем этим гулом слышались далекие раскаты боя, как напоминание: выбора у них почти не осталось.

Надежда ещё теплилась, но с каждым ударом вражеских заклятий она угасала всё сильнее.

На стенах оставались лишь самые стойкие.

Их лица были закопчены, руки дрожали от усталости, но глаза по-прежнему следили за туманом.

Маги, сгорбленные, едва удерживали барьеры. С каждым ударом вражеских копий щиты вспыхивали всё тусклее, а сами чародеи с трудом стояли на ногах.

Рядом с проломом, где камни держались только на честном слове, один старый солдат утирает копоть с лица и хрипло шепчет соседу:

— Хоть час продержим… и то польза.

В его голосе не было ни веры, ни силы — только упрямая привычка стоять, пока ноги держат.

Стрелы и камни летели всё реже, но каждый выстрел отдавался решимостью тех, кто знал: отступать уже некуда.

Туман впереди сгущался, словно готовился накрыть их последней волной.

Сначала показались десятки силуэтов, потом сотни — ряды туманников шли в идеальном строю. Их шаги отдавались в земле гулом, похожим на стук похоронного барабана.

Город утопал в дыму и огне. Пожары освещали башни, превращая их в костры отчаяния.

Люди молчали — ни крика, ни призыва. Все понимали: это конец.

В ту ночь каждый житель знал — завтра этот город уже не вспомнит своего имени.

Я вышел к берегу материка, ступил на камни, скользкие от солёных брызг.

Над землёй висели сизые облака, пахло гарью — дымом сожжённых деревень.

Вдали, сквозь мутное марево, угадывались очертания города.

Стены едва виднелись, будто расплывались в тумане, и всё это казалось не крепостью, а огромным костром, что догорал из последних сил.

Я остановился, вглядываясь в серую линию горизонта.

Мысль всплыла сама:

— Уже поздно. Всё рушится.

Тишина вокруг только подтверждала это — даже птицы не решались летать над этой землёй.

Дорога от берега оказалась усыпана обломками. Колёса телег, перевёрнутые бочки, раздавленные мешки с зерном. Всё это тянулось длинной лентой к городу, словно сама земля пыталась рассказать о том, что здесь произошло.

На обочине валялись тела. Некоторые — в доспехах, другие — в простой одежде. Кто-то ещё недавно бежал, но так и не добежал.

Я уже привык к такому зрелищу, и всё же внутри неприятно сжималось.

Где-то впереди раздался крик. Потом другой — короче, резче. Я замер, прислушиваясь, и уловил быстрые шаги.

Беглецы. Те, кто ещё жив, мчались дальше, в надежде, что где-то есть место, куда не дотянется туман.

Я провёл ладонью по лицу, вздохнул и ускорил шаг. Останавливаться смысла не было.

На горизонте мелькнули вспышки. Сначала я подумал — просто молнии в сизых облаках, но ритм выдавал совсем другое. Всплески магии били по стенам города, отзываясь низким гулом, который доходил даже сюда. Башни то вспыхивали ослепительным светом, то скрывались в облаках дыма. Каждый новый удар заставлял стены дрожать так, что даже отсюда казалось — ещё немного, и они рухнут.

Я остановился на обочине, глядя вперёд. Защитники держались, но это походило не на битву, а на мучительную агонию. Несколько башен уже кособочились, часть стены провалилась внутрь. Если бы я пришёл раньше, может, что-то и изменилось бы. Но теперь…

Я сжал зубы.

Это была не моя война.

Меня выгоняли, презирали, пытались избавиться. Каждый их шаг показывал: для них я — чужак. Так почему сейчас я должен рваться на помощь?

Аргументы складывались сами собой: это не моя земля, не мои люди, не моя власть. Империя давно решила, что я для них обуза, враг, но не союзник. Пусть теперь пожинают то, что посеяли.

И всё же мысль не отпускала. Если город падёт, погибнут тысячи. Старики, дети, те, кто даже не знает моего имени. И, чёрт возьми, мне слишком хорошо знаком звук тех криков, что только что прозвучали на дороге.

Я глубоко вдохнул, пытаясь задушить колебания, но внутри всё равно оставалась заноза.

Я стоял, словно между двух стен: холодная логика тянула прочь, отмахиваясь от чужих бед, но что-то другое — упёртое и упрямое — не давало развернуться.

Дорога к городу была усеяна следами бегства. Брошенные телеги, рассыпанные мешки с зерном, перевёрнутые корзины, в грязи — поломанные игрушки. Люди бежали так, что не успели оглянуться.

Я шагал быстрее, хотя толку от этого не было — разве что сам загонял себя в угол.

Скоро навстречу мне вышла колонна беглецов. Женщины с тусклыми глазами, мужчины с лицами, на которых уже не осталось решимости. Они тащили детей, а те спотыкались, плакали, иногда просто висели на руках у родителей, будто куклы.

Один мальчишка протянул ко мне ладонь, грязную, дрожащую. Я почувствовал, как сердце ёкнуло, но взгляд отвёл. Слишком уж ясно понимал — за одну руку никого не вытащишь, а если дашь слабину, они будут тянуть тебя на дно вместе с собой.

Я прошёл мимо. Сзади ещё долго слышал крики и шёпот: «Опять они… Опять…».

А впереди город встретил меня грохотом. Прямо у ворот раздался взрыв такой силы, что земля под ногами вздрогнула. Стена, ещё недавно целая, обрушилась, и в небо поднялось облако пыли и дыма. Я замер, глядя, как чёрные силуэты с криками вбегают в разлом, а люди, пытавшиеся укрыться за воротами, бросаются врассыпную.

Крики, вой, гул камней — всё слилось в одну какофонию. Из-за дыма не разобрать, кто жив, кто мёртв.

Я выдохнул и подумал: «Всё. Им конец».

И всё же ноги сами не слушались — шаг за шагом вели меня ближе к городу, туда, где царил хаос.

Я остановился, когда навстречу выскочил мужчина, в одной руке тащивший мешок, в другой — худенькую девочку лет семи. Лицо серое от пыли, глаза вытаращены. Он, едва заметив меня, выкрикнул:

— Где укрыться? За стенами ад! Куда нам бежать?

Я молчал. Глядел на него и на ребёнка, у которой глаза были такие же пустые, как у отца. Ни в словах, ни в глазах не было надежды, только отчаяние, перемешанное с привычкой ждать приговора. Я не нашёл, что ответить. Просто развернулся, продолжил путь, оставив вопрос без ответа.

Мысли резали изнутри: Не за них я должен умирать. Они же сами позволили довести всё до этого. Сами не захотели слушать. Сами когда-то смотрели на меня, как на чужака.

Но дальше спорить с собой оказалось сложнее. Вдалеке, в дыму, я заметил группу беглецов, которые не успели уйти. Их настигли. Туманники выплыли из белёсой пелены, словно тени, вытянули костлявые руки и ухватили людей. Крики женщин и детей пронзили воздух, и в следующее мгновение они оборвались — их утянуло в серую пасть тумана.

Я замер. В груди будто что-то щёлкнуло. Холодное, тяжёлое, знакомое чувство — не жалость, не сострадание. Злость. Та, что выжигала сомнения.

Это не их война. Это моя.

Я поднялся на холм, заросший редкими кустами и выжженной травой. Сверху город был виден как на ладони. Башни — полусгоревшие факелы, стены — изъеденные и обвалившиеся, а туман лежал плотным кольцом, будто задушить хотел. Вспышки магии мелькали то тут, то там, но всё это больше походило не на защиту, а на последние искры в умирающем костре.

Я сжал кулаки. Сердце билось ровно, почти спокойно, но в груди копилось то самое чувство, которое всегда толкает меня вперёд — когда отступать уже поздно.

Воспоминания всплыли сами собой: как меня приговорили без суда и следствия, как смотрели сверху вниз, пока я падал. Глупая усмешка скользнула по губам.

А теперь вы сами зовёте. Пусть и без слов. Не кричите, не молите — но стоите там, за своей стеной, и ждёте чуда. Только вот чудо вы отвергли тогда, когда оно стояло перед вами.

Злость перемешивалась с горечью, а горечь с упрямой гордостью. Я не собирался становиться их спасителем — и не хотел им быть. Но смотреть на то, как всё рушится, и проходить мимо? Это было бы слишком даже для меня.

Я стоял на вершине холма и перебирал в голове варианты, один хуже другого.

Можно было уйти дальше на юг, подальше от этого ада. Там наверняка есть города или хотя бы деревни, ещё не затянутые туманом войны. Собрать людей, устроить новый плацдарм — и плевать на всех, кто сейчас кричит под стенами.

Можно было вмешаться. Рвануть в этот дым, вломиться прямо в гущу и на время оттянуть удар. Но это означало рисковать всем, что у меня есть. Силы после недавних схваток не безграничны, а туманники не дураки: они давят массой и не остановятся.

Оставался третий путь — наблюдать. Дождаться, пока город падёт, пока туманники увлекутся пиршеством, и ударить с другой стороны, когда враг расслабится. Выгодный вариант, холодный, рациональный. Такой, каким я всегда привык действовать.

Но внутри что-то заскрипело. Будто ломалась старая шестерёнка, по инерции крутившая меня всё это время.

Если позволю себе просто наблюдать — чем я тогда отличаюсь от них? От тех, кто выгнал, кто предал, кто смотрел, как гибнут другие, лишь бы самим выжить?

Внизу, на дороге, мелькнула знакомая фигурка. Тот самый ребёнок, которого я видел раньше среди беглецов. В руках он тащил тряпичную куклу — обгорелую, без головы. Смешная и жалкая игрушка. Он споткнулся, и кукла выскользнула, упала прямо в грязь.

Мальчишка замер, хотел было поднять, но кто-то из взрослых рванул его за руку — и они исчезли в потоке беглецов. А кукла осталась лежать.

Я смотрел на неё и понимал, что это символ. Не кукла — целый город. Та же обрубленная, выброшенная вещь, которой никто не хочет заниматься. И если я пройду мимо, если позволю ей остаться в грязи, то стану хуже любого из тех, против кого борюсь.

Я вдохнул глубже, будто собирался выпить целый котёл воздуха. Холод в груди не отпускал, но он уже не был сомнением — стал чем-то иным, расчётом, ровным и твёрдым. Решение не пришло как вспышка блаженства. Оно родилось как работающий механизм: холодно, без пафоса, с пониманием цены.

— Не ради них, — сказал я вслух, и слова эхом вернулись с холма, — ради себя.

Не потому, что я вдруг стал светлее всех этих грязных людей. А потому, что пройти мимо — значит оправдать всё то, что сделали со мной, значит превратиться в того, кто сидит в тени и считает себя правым. Лучше действовать и ошибиться, чем оправдать трусость.

Я шагнул с холма вниз. Платформы, что соткал в воздухе, послужили коротким мостом — с них удобнее было спуститься в воронку улиц. Сильное задымление не давало нормально дышать, огонь бросал по лицам красноватый отблеск, и каждое дыхание казалось тяжелее предыдущего. Но ноги шли уверенно; я уже не ждал знака, не искал одобрения.

Туманники заметили силуэт, прежде чем я приблизился. Их движение замерло на долю секунды — той самой, которую я и ждал. Они не успели предупредить. Я пересёк пространство между двумя барьерами стен, и фигурой в дыму стал не просто ещё один беженец.

В их глазах промелькнуло недоумение: кто этот человек, что не идёт с телегой, не бежит сломя голову, а один, сжатый и собранный, ещё и бежит в их сторону?

Дорога опустела. Ни криков, ни грохота копыт, ни гулких шагов телег — только вязкая тишина, сквозь которую пробивались редкие всплески далёкой битвы. Туман сгустился так плотно, что казалось, будто сама земля его выдыхает, накрывая остатки дороги серым саваном. Я остановился, вслушался: где-то там, в дымной мгле, кричали люди, ломались стены, но здесь всё будто умерло.

Я провёл пальцами по рукояти клинка. Металл отзывался тихим холодом, будто дожидался, когда его наконец пустят в дело. Мгновение я просто стоял, задерживая дыхание. Всё ещё был шанс развернуться и уйти, сделать вид, что эта война меня не касается. Но если я собираюсь вмешаться — время пришло.

Шаг в туман дался неожиданно тяжело, словно нога врезалась в невидимую преграду. Воздух тут же наполнился звуками — хриплым дыханием, скрипом когтей по камню, едва слышными шагами. Они уже знали, что я рядом. В груди сжалось, но рука сжала клинок крепче, и я почувствовал, как тот чуть вибрирует, жадно откликаясь на предстоящую работу.

Я двинулся дальше, следя за каждым звуком, и туман тут же ответил. Слева что-то зашуршало, справа будто провели когтями по камню. Внутри всё напряглось. Секунды тянулись вязко, как смола. Где-то совсем рядом в темноте перехватывали дыхание — тяжёлое, сиплое, чужое.

Туман шевельнулся, и сразу три тени метнулись ко мне. Они двигались рывками, словно рваные кадры сна, но я уже привык к их манере. Щёлчок пальцами — уплотнённый воздух встал стеной, первый с визгом врезался в щит. Вторая тварь попыталась обойти сбоку — я шагнул навстречу, клинок сверкнул, оставив резаный след.

Острая дрожь металла, рваный крик — и первый туманник повалился на землю, растворяясь в собственном мареве. Остальные застыли на миг, будто тоже поняли, что этот клинок не обычная железяка. А я уже делал шаг вперёд, удерживая их внимание на себе.

Мысль сверкнула, как спичка: «Здесь нельзя тормозить. Каждый миг промедления — ещё один удар по городу».