Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 5

9

Забираться в гору Любви (местная легенда гласит, что название она получила из-за того, что солдатики лазили на неё, чтобы без лишних свидетелей почитать письма от любимых девушек) в лоб с непривычки весьма сложно — склоны у неё очень крутые. Но я знаю путь, по которому до половины подъёма можно заехать на мотоцикле. Только всё равно, добравшись до гребня на вершине, мы тяжело дышим.

Мало того, что гора крутая, она ещё и подковообразная. И растительность на ней распределена своеобразно. Северный склон — березняк. Северо-западный и западный покрыт только травой: постоянные ветры убивают любые деревца. А вогнутая южная часть этой барханообразной горы заросла хвойным лесом.

— Ой, смотри, тут ещё сугробы!

— Остатки уже. Склон тут очень крутой, ветром весь снег с проплешины сдувает туда, и получается почти вертикальная снежная стена, высотой метров двадцать. Знаешь, как здорово по ней на спине катиться⁈

У одноклассницы глаза по блюдцу.

— Это же страшно! Скорость, наверное, сумасшедшая.

— Ага. Зато ощущения обалденные.

— А как назад выбираться?

— Выбиваешь руками и ногами лунки в плотном снегу и карабкаешься по ним, как по лесенке…

Рая поворачивается назад, на северо-запад.

— Ого! А что это за здоровенная гора?

— Кажется, Зюраткуль. У её подножья слева — самое высокогорное в области и очень красивое озеро с тем же названием. Его ещё называют «Сердце-озеро». Посмотрела? А теперь пойдём, я покажу знакомые тебе места.

Нет, не Зелёную Рощу, которая с высоты выглядит крошечной проплешиной в море тайги. Ещё не зелёном, не распустившемся листвой море.

— Смотри: вон твой Атлян, вон гора Маяк, чуть ближе — Урал-Дача…

Девушка явно прибалдела, любуясь видом, открывшимся на широкую долину. Но, хоть сегодня и первый майский день, в спину тянет очень свежий ветерок. Настолько свежий, что Райка начала поёживаться. Топать вниз не хочется, поэтому я расстегнул куртку, встал вплотную к её спине и прикрыл девушку полами с боков. А руками обхватил сзади, сцепив ладони на её животе.

Напряжённую борьбу в юной, хотя и умненькой девичьей головке я ощутил почти физически. С одной стороны, я забочусь о ней, а с другой — откровенно обнимаю. Это очень приятно (ведь правда же, приятно!), а с другой — как бы покушение на девичью честь. Что же выбрать? Оттолкнуть, отодвинуться или не обратить внимания? Он же не наглеет. Да и со стороны никто не видит. Даже лучшая подруга…

А меня, взирающего с высоты «умственного» возраста, так и подмывает воскликнуть: «О, времена, о, нравы!». Причём, с изрядной долей восхищения. Возраст моей одноклассницы и время такие, что лозунг «умри, но не дай поцелуя без любви», на котором воспитывали наше поколение, ещё не превратился в пустой звук. Нам всё это прививалось с младых ногтей, с того момента, как мы начали осознавать в себе разницу между мальчиками и девочками. Пацаны — защитники и «джентльмены», девчонки — хранительницы семейного очага и целомудрия. Сколько подобных «глупых банальностей» (с точки зрения молодёжи рубежа тысячелетий) я прочитал в украшенных цветочками и сердечками девичьих «альбомчиках», куда они записывали тексты песен «про любовь» и сладенькие стишки! Да что там «прочитал»? Сам же писал в блокнотик громкие цитаты из произведений мировой классики. Всяческие «Охвелия, о, нимхва!», «О, женщины! Вам имя — вероломство». И даже «Вы в ответе за тех, кого приручили», ставшую моим жизненным принципом.

Да, эрозия этих ценностей, которые позже назовут традиционными, уже началась. Кое-кто без любви уже запросто даёт не только поцеловать себя, но и… вообще даёт. Только это обычно делается не в среде живущих в патриархальных сельских условиях, где подобное — пока редчайшее исключение, а в городе. И чем больше город, тем чаще такое случается. Да о чём говорить, если к пятнадцати-шестнадцати годам способностью испытывать наслаждение от секса обладают единицы из сотен девушек. В отличие от пацанов, у которых гормоны просто клокочут.

Кстати, про гормоны моего мальчишеского тела… Моё лицо торчало прямо над ухом всё ещё не шевелящейся Раи, и когда ветер на секунду стих, до ноздрей дошёл тревожащий тёплый запах девичьего тела. Кры-ыша-а! Ты куда? Еле-еле взял себя в руки…

Ещё минуты две стояли молча, потом Муртазаева, вздохнув и чуть повернув голову, негромко спросила:

— Мы поедем куда-нибудь ещё?

— Я собирался тебя свозить на ещё одну горку, не такую высокую, как гора Любви, но тоже красивую. Едем?

— Ага…

Отсюда да Шапочки или, как её иногда называют, Красной Шапочки (нет ничего на ней красного, но кому-то нравится именно это название), всего чуть больше двух километров по ещё неплохому грейдеру. Это к началу двадцатых годов следующего века дорогу в нескольких местах так размоют ручейки, что не везде можно будет рисковать форсировать эти промоины на вседорожнике без лебёдки. А особо крупные колдобины придётся объезжать по лесу. Дорога хорошая, но я не спешу. Растягиваю кайф. Дело в том, что до сих пор Рая во время езды держалась за хлипкую штатную лямку, предназначенную именно для этого, а перед тем, как мы начали спускаться с горы, обхватила меня сзади за талию. И теперь я, старый пенёк, с удовольствием ощущаю сквозь ткань куртки, как на неровностях мне в спину упруго упираются её небольшие груди. Вызывая давным-давно забытые ощущения.

Шапочка — отдельно стоящая каменистая конусообразная горка. Небольшая, метров сорок в высоту. Причём, на четверть этой высоты я тоже спокойно заехал на мотоцикле. Прислонил «Восход» к берёзке, и мы потопали вверх. Вид с горушки абсолютно проигрывает виду с горы Любви. Здесь можно просто сидеть на вершине, свесив ноги с невысоких скальных выходов, слушать раскатисты «трели» дятлов, щебетание птах и любоваться оживающим весенним лесом. Проще говоря, медитировать, хоть это слово ещё не вошло в широкий обиход. Войдёт, недолго осталось до того момента, когда исправится ситуация, описанная Раневской: жопа есть, а слова нет.

Здесь даже ветра, постоянно напрягающего на горе Любви, не чувствуется, так что сидим мы на моей скинутой курточке и млеем на солнышке от его ласкового тепла. Впрочем, сидит сейчас только Райка, а я уже полулежу, лениво комментируя, какие-то её слова. Мирно так общаемся, дружелюбно. И куда только подевались её вечные напускные холодность и высокомерие?

А, была-не была! Что я, собственно, теряю? В общем, залёг я на земле во весь рост, а голову положил на бёдра девушки, обтянутые коричневыми шерстяными гамашами, почти на коленки положил, но в её возрасте это всё равно психологический шок. С которым она, впрочем, успешно справилась. Не мгновенно, после нового приступа душевных терзаний, но справилась. И вот тоненькие пальчики скользят по моим шрамам, уже прикрытым отрастающей шевелюрой.

— Тебе очень больно было, когда тебя ранило?

— Я думал, сдохну от одной этой боли…

Мой голос донельзя серьёзен.

— Странно. Ты не плакал, не кричал и даже не стонал. Только зубами жутко щёлкал и скрипел.

— Ну, реакция у меня такая на сильную боль. Кричат ведь, чтобы привлечь внимание других, а вы и так были перепуганные. Я же помню, какими глазами ты на меня смотрела. Плохо, сквозь какую-то пелену видел, но видел.

Она приподняла мою голову и чуть поменяла положение ног.

— Совсем отдавил тебе ноги своим «чугунком»?

— Немного… Миш, ты не обижайся, если я в школе буду себя с тобой вести не так, как сегодня. Я же девочка, и не хочу, чтобы про меня всякие гадости говорили.

Ага!

— Папа, меня Петька в песочнице обижает.

— Так возьми совочек и дай ему по башке!

— Папа, но я же девочка!

— Значит, возьми розовый совочек.

Мой анекдот из будущего «зашёл». А поскольку я уселся, рассказывая его, приобнял Раю за талию, пока она хохотала.

— И ещё. Не рассказывай никому про то, что мы там, на горе Любви так стояли… Ладно? И про то, что здесь так сидим…

— Ладно. И даже про то, что мы с тобой целовались никому не расскажу.

— Целовались??? Когда???

— Сейчас.

Я наклонился и её лицу и на мгновение едва-едва коснулся губами её губ.

— Спасибо, что переживала за меня, когда меня ранило.

Назад, в посёлок, ехали молча. Муртазаева переваривала сегодняшние события (по морде я, озаботившийся «отмазкой» для своей «наглости», не получил, и даже возмущений не услышал), ещё крепче прижавшись к моей спине, а мои мысли уже были в гараже, где я опробую полученный утром маячок.

10

Я медленно умирал. Врачи в своих прогнозах «расщедрились» на год, от силы — полтора года, оставшиеся мне до того часа, когда последствия заражения экзотическим вирусом окончательно превратят мои нервные окончания в «хлопчатобумажные нити», не способные проводить импульсы от мозга. Что откажет первым — сердце, лёгкие, печень, почки — предсказать не могли даже они. На ногах уже передвигался с трудом, но руки и, главное, голова продолжали действовать нормально, так что обслуживать себя ещё мог. Даже ездить на машине получалось неплохо.

Жена? Дети? Её сгубил тот же вирус, как пишут в прессе, явно сконструированный в биолабораториях для бактериологической войны. Дети за тысячи километров, у них своя жизнь, отнюдь не такая уж блестящая, чтобы агонизирующему старику «падать им на хвост». Деньги? Кое-что упало в рамках наследства. На оставшиеся месяцы должно хватить с запасом, да ещё и «капает» за книжки, которые я написал и продолжал писать. Даже на ежегодное лечение в санатории сбережений пока достаточно.

Вот там-то, в санатории, я и повстречался с генералом. Он был старше меня на десять лет, но бодрый, подвижный, в отличие от меня. А самое главное — с необыкновенно живым умом. По какой военной стезе двигался Яков Фёдорович, до какого звания дослужился, он так и не рассказа. Попросту буркнул, когда речь зашла о роде занятий: «Генерал».

Жизнь я прожил очень насыщенную и интересную, генералами, как таковыми, меня не удивишь, а вот его интерес к моим книгам, преимущественно «попаданческим», очень даже удивил: всё-таки человек серьёзной профессии (Родину защищать) в серьёзном звании, ему моя «лёгкая» литература как-то… не по статусу. Ведь пишу я в них про то, как бы люди, оказавшиеся в прошлом, поменяли историю родной страны к лучшему.

— Вот именно, Михаил Викторович. Я, видите ли, сам задаюсь вопросом: а можно ли было избежать того, что случилось с нашей страной? Что нужно было изменить, чтобы этого избежать? Ну, или хотя бы уменьшить масштабы случившейся катастрофы. Кстати, а почему ты «забрасываешь» своих героев только в 1930−50-е годы, а не, например, во вторую половину семидесятых?

— Понимаете, Яков Фёдорович, я убеждён в том, что в семидесятые уже поздно было что-либо менять. Гружёный Белаз с названием «СССР»… Точнее, «советское общество», в то время имел уже настолько большую инерцию, что резко свернуть с уготованного ему пути, не рискуя привести к ещё большему краху, было просто невозможно. Выиграть время, чтобы притормозить перед стоящей на его пути скалой или попытаться превратить лобовое столкновение в касательное — да, можно было. Но это всё равно — разбитый радиатор, повреждённая кабина, пробитое переднее колесо и частично рассыпавшийся груз. Хотя в целом машина не будет списана в утиль, а после ремонта сможет выйти на маршрут.

— Я понял твой образ. Вот что значит писатель! Несколько фраз вместо долгих и нудных разглагольствований, и всё ясно. Но, как я понимаю, ты, если бы случилось чудо, и тебе представилась возможность вернуться в те годы, попытался бы… гм… притормозить или избежать лобового столкновения?

— Не в этом теле, — грустно вздохнул я.

— Понимаю, понимаю…

На сей оптимистической ноте в тот день наш разговор закончился, но имел продолжение в другой и в последующие. Генерал, как мне показалось, решил подвести меня к новому попаданческому циклу, поэтому задал вводную: мы с ним обсуждали, что бы я конкретно делал для изменения ситуации, оказавшись в собственном теле «где-то в 1977−78 году», но сохранив при этом нынешнее сознание. Господи, да что может сделать пацан 13–15 лет, живущий в затерянном среди тайги крошечном посёлке? Кто из взрослых, не говоря уже о государственных мужах, воспримет такого всерьёз?

— Ну, а если ты будешь иметь возможность доступа к информации и… некоторым современным техническим возможностям?

— Насколько масштабную?

— Если брать информацию, то практически беспредельную в рамках открытых источников. На нынешний момент открытых. Если говорить о материальных предметах, то массой, скажем, в пределах трёх тонн. Танк или реактивный истребитель не проходят, а те же носители информации, более лёгкая техника, электроника, медицинские препараты «пролетают со свистом». Портал может открываться для попаданца в обе стороны «по заказу», но при этом через себя ни единое биологическое существо родившееся в будущем, будь то люди или даже вирусы, не пропускает. Ну, или пропускает, но исключительно в виде стерильных трупов. Причём, возвращается он в прошлое в то же самое место буквально через секунду после «ухода», какое бы время он ни провёл в будущем.

Вирусы, учитывая моё нынешнее состояние, это хорошо! По крайней мере, вместе с «лутом» не заносится никакая неведомая хроноаборигенам зараза. При таких «королевских» роялях в кустах, обрисованных читателем (или уже соавтором?) можно и помечтать!

В общем, последующие три дня мы провели в режиме мозгового штурма. Я излагал идеи, а он мне оппонировал, «играл роль адвоката дьявола». Впрочем, иногда мы менялись ролями: раздалбывать завиральные (с моей колокольни) идеи Якова Фёдоровича приходилось мне. Всё-таки ligva latina non penis canina (латинский язык — не член собачий. — Авт.). В смысле — опыт журналиста-политаналитика не пропьёшь.

С генералом, уже завершившим курс лечения, мы попрощались очень тепло, обменялись номерами телефонов, и я клятвенно пообещал, что займусь проработкой сюжета параллельно с завершением той книги, которую дописываю сейчас. Причём, если додумаюсь до каких-то новых идей, обязательно обсужу их с ним.

А через неделю, когда пришла пора возвращаться домой и мне, он встретил меня на стоянке санатория.

— Игорёк, помоги Михаилу Викторовичу убрать сумку в багажник моей «Вольво», он со мной едет. Потом, когда закончим, тебя и домой отвезут.

Это уже в мой адрес.

— А с машиной моей как быть?

— Игорь отгонит под окна твоей квартиры. Отдай ему ключи: мы немного в другое место направляемся.

— А если его гаишники остановят? В страховке ведь он не записан.

— Как остановят, так и отпустят. Ещё и честь на прощание отдадут.

Понятно!

Когда я попытался заговорить о новых мыслях по сюжету, появившихся после отъезда Якова Фёдоровича из санатория, он сделал предостерегающий жест рукой. Не здесь и не сейчас. Так что болтали «по-стариковски» о лечении, о самочувствии, о персонале здравницы, о положении в стране: как это можно двум немолодым людям на завалинке, роль которой исполняло заднее сиденье джипа, не обсудить политическую обстановку? У нас в стране ведь наиболее «подкованные» политаналитики — это таксисты, парикмахеры и пенсионеры на лавочке.

Несмотря на изучение документов, а также проверку содержимого багажника, на КПП «закрытого территориального образования» ко мне вопросов не возникло, хотя, насколько мне известно, «за забор» пускают только тех, кто прошёл серьёзнейшую проверку «органов» и имеет веские основания для въезда. Очень веские.

Ещё один КПП, но уже на воротах отдельно стоящего здания, которое можно было бы назвать особняком, если бы в архитектуре не угадывался «казённый» стиль последней четверти ХХ века.

— Ну, понял теперь, что наш с тобой «мозговой штурм» был не совсем уж умозрительной «гимнастикой для ума»? — усмехнулся генерал, приглашая меня присесть к столу в небольшом кабинете второго этажа.

— Только после вашего вопроса, Яков Фёдорович. А до этого терялся в загадках, для чего я тут, «за забором», понадобился. Но раз вы мне чуть-чуть приоткрыли завесу, то можно вопрос? Вы что же, «пасли» меня перед тем, как задействовать?

— «Пасли»… Лексикон-то какой! Нет, Миша. Наша встреча была, можно сказать, случайной. Хотя, конечно, в наших отдалённых планах значился пункт о беседе с тобой. Аналитики аналитиками, а писатели-фантасты, как показало наше общение, тоже иногда неплохие мысли подкидывают.