Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 2

3

Николай Петрович разрешил деду встретить нас с поезда. Благо, сегодня суббота, дедуле из Атляна возвращаться на завод не надо. Завёз школьников и попылил в город. А если суббота, то и мама с ним увязалась, и дядюшки приехали. Я у них — не то, чтобы любимец. Просто старший племянник, который, в отличие от всех маминых братьев, очень хорошо учится и, скорее всего, «со временем далеко пойдёт». А тут они ещё и испереживались из-за того, что мне пуля «в мозги» угодила. Из отцовых телеграмм знают, что со здоровьем у меня почти всё в порядке, но ведь и самим нужно удостовериться, что папаня не приукрашивал моё состояние, чтобы не расстраивать мамулю.

А она — вся в слезах, глядя, как я аккуратно спускаюсь по лесенке вагона. В слезах точно также, как после той самой аварии от которой у меня шрам на лбу: возвращались из гостей от отцова брата. Две женщины (мама и жена водителя) и водитель в кабине, я, отец и ещё какой-то мужик в кузове грузовика. Все взрослые — очень подшофе. При этом жена водителя решила, что она трезвее муженька, и влезла за руль. 8 ноября, снег уже лежит. Поэтому при резком торможении перед ямкой, Урал-355М заносит, и он опрокидывается в кювет, накрыв двоих кузовом (отец успел выпрыгнуть). Мне даже немного весело было от приключения: сейчас скатимся «мордой» машины под откос, и всё обойдётся.

Обошлось для всех, кроме меня. Ни на ком ни царапинки. И я, выскользнув из-под кузова ничего не почувствовал. Даже, подбежав к маме (ноги выше головы), выползающей из открытой двери, удивился тому, что она выть начала «Ой, Мишенька-а-а!». Почувствовал только, что по лицу что-то течёт. Тёплое. А когда попытался это стереть тыльной стороной ладони, удивился ещё больше: откуда кровь? Боли-то я вообще не чувствовал. Ни когда очутился под кузовом, ни когда выбрался из-под него, ни пока меня перевязывали. Единственный раз кольнуло, когда рану в травмопункте зашивали. Зато наутро я был красавчиком! Левый глаз заплыл полностью, правый превратился в щёлочку, синяк на половину лица… Но водителя «отмазал», рассказав в травматологии, что не в аварию попали, а упал на льду и ударился лбом о камень.

Успокоились все, когда увидели, что держусь я нормально, глаза на каждом шагу не закатываю, в обморок не валюсь. И даже какие-то шуточки в адрес дядюшек отпускаю. Нормально всё у меня с мозгами. Только мама, пока ехали с вокзала, который ещё не носит уточнение «старый» (новый будет запущен в эксплуатацию через четыре, кажется, года) до Сарафановской, где живёт самый старший из маминых братьев, всё прижимала меня к себе. Даже забыла, что её в транспорте укачивает…

Посидели у Герасима, отец рассказал о моих (и своих тоже) мытарствах в московских больницах, «обрадовал» тем, что через полгода придётся снова ехать в столицу на новое обследование, а в Миассе нужно будет вставать на учёт у психиатра. Для наблюдения за моим состоянием. Но это — не на всю жизнь, если никаких последствий ранения не будет, на пару лет. В армию я, конечно, вряд ли уже попаду, да и не рвусь я туда теперь: в прошлой жизни отслужил честно, ничем там меня не удивишь. А морзянку до сих пор помню, и в планах есть задумка сунуться на городскую коллективную радиостанцию уже в 1980 году.

В субботу автобус приходит за школярами в середине дня, а не вечером, после того, как дед отвезёт рабочих с завода, так что долго у Герасима не задерживались. Я вообще не хотел «рисоваться» перед весёлой после субботника школотой, но пришлось выходить на улицу, потому что вместе с ребятнёй на том месте, где разворачивается наш «Уралец», увидел Береговую: в крошечном посёлке не скроешь, что я сегодня приезжаю, а кто-то из школьников ей «доложил» об этом. В общем, как мог успокоил Зинаиду Корниловну, пообещал, что наверстаю пропущенное за время, пока я «прохлаждался» в московских больницах.

— Не тяжело тебе будет?

— По предметам, кроме немецкого и физкультуры, не тяжело.

Для классной руководительницы немецкий язык — это болезненно, поскольку она его и ведёт. Но у меня «отмазка» — частичная амнезия, «тут помню, тут не помню». Наверстаю! Попрошу Корниловну дать список слов, которые нужно вызубрить, и наверстаю. Ну, и правила, почитав учебник, вспомню. Я вообще сейчас английский знаю лучше, чем немецкий, да ещё и весьма «подтянул» инглиш, готовясь к «переселению души». Физкультура? Освобождён я от неё до конца учебного года, как минимум. Да и вообще мне пока категорически не рекомендованы большие физические нагрузки, которые, как известно, повышают артериальное давление. Для моего «покоцанного» мозга пока это опасно. Ничего, к концу июля, когда начнётся покос, подтяну здоровье, и можно будет начинать впрягаться в сельский быт.

Пока разговаривал с Береговой (вот кто из-за случившегося переживал, так это она! Постарела, посерела лицом, осунулась), обратил внимание на то, что Ольга Богданова, дочь директора нашего крошечного заводика, подошла к автобусу не одна, а вместе с подругой, Раей Муртазаевой, моей школьной любовью в эти годы. Обе одеты, скорее, «по-рабочему», чем «по-школьному»: сегодня же день рождения Ленина, и, после линейки и пары уроков школу «выгнали» наводить порядок на прилегающей территории.

Красивая девочка с восточной внешностью, как оказалось, с трагической судьбой. И, опять же, строя планы на будущую вторую жизнь, я поставил себе задачей не допустить того, чтобы её судьба повторилась. Чувства? Да не осталось в моём сознании ничего, что испытывал Мишка Карасёв до того момента, как в его башку прилетела пистолетная пуля. Генерал об этом позаботился. Пожалуй, даже Ольга, у которой сейчас роман с Вовкой Штерном по кличке Штирлиц, больше эмоций проявляет, погладывая на меня. Слишком уж подчёркнуто Рая изображает равнодушие.

Господи, какое детство! Впрочем, а чего я хочу? Девочка ведь на шесть дней младше меня, мы с ней самые младшие в классе. Если брать физический возраст, а не умственный. А у неё сейчас и умственный соответствует физическому.

— Привет. Рай, а ты что, к Ольге в гости собралась поехать?

— Да нет, нам просто поболтать нужно было, вот она и задержалась. Может, твой дедушка довезёт её до подсобного хозяйства?

— Оль, так спроси его. Всё равно же мимо едем. Мне, кстати, ваша помощь нужна будет, чтобы пропущенные уроки нагнать. Рай, поможешь?

— А чего это я? — смущается Муртазаева.

— Ну, Ольгу я так и так попрошу переписать домашние задания, а ты… А может, мне просто приятно будет, если ты меня подтягивать возьмёшься? Неужели не переживала за меня? А я очень переживал, как вы перенесёте то, что у вас прямо на глазах случилось. Особенно — за тебя.

— Втрескался, что ли? — подчёркнуто грубовато фыркает порозовевшая от смущения Рая.

— А тебе это нисколько не льстит? Ну, даже вот на столечко? — почти вплотную свожу я большой и указательный пальцы. — Ну, хочешь, я ради того, чтобы ты мне помогала, на колени встану? На твои.

Эта шутка появится лет через десять, и Богданова хохочет, а «моя любовь» краснеет ещё больше, не зная, что ответить.

— А втрескался я или не втрескался, мы с тобой как-нибудь позже поговорим. Сейчас мне нужно, чтобы ты мне с пропущенными темами по алгебре и геометрии подсобила, — продолжаю я уже совершенно серьёзно. — Поможешь перед годовыми контрольными? Оглянуться ведь не успеем, как их нужно будет писать. А там и экзамены…

Да уж… Первые школьные экзамены, перед которыми все одноклассники трепещут. Фигня на постном масле! Особенно — если говорить о сочинении. После пяти десятков книжек и многих сотен статей, написанных мной. Главное — вспомнить о чём в каждой из книг школьной программы написано. Читаю я очень быстро, за две недели наверстаю легко. А вот с теоремами и формулами придётся повозиться. И ни на какую амнезию незнание не спишешь: нет такой оценки в ведомости. И терять год на повторное изучение программы очень не хочется. Мои планы очень и очень завязаны на людей, о которых я помню по «предыдущей» жизни. Хотя, конечно, есть у меня «резервный» способ удлинить время. Сделать сутки длиной хоть 36 часов, хоть 48, хоть все 72 часа.

Все два километра, пока мы ехали до трассы, известной ныне как М5, Рая сидела на коленях у Ольги: автобус был полнёхонек, учитывая моих родителей и ещё пару женщин, которые ездили в город по делам. А выходя при остановке, сделанной по просьбе Богдановой, мило улыбнулась, помахав ей ручкой и даже на мгновенье не переведя на меня взгляд. Еле сдержался, чтобы не рассмеяться из-за этого.

4

Как там в «Волшебнике из страны Оз»? «Дом, милый дом»! В середине «десятых» Зелёную Рощу снесут бульдозерами, и от бывшей солдатской казармы, где сейчас живёт наша семья, останутся только бетонные плиты пола. А я буду видеть посёлок во сне даже после шестидесяти лет. Приезжать туда, чтобы пожить пару деньков в обветшавших, но всё ещё жилых домах. Или в отстроенных заново. Зачастую — вовсе не в нашей квартире, когда-то, до ликвидации ракетной «точки», бывшей кабинетом командира части.

Оказалось, я совсем забыл обстановку квартиры! Раковину с краном, подведённым от батареи отопления, помню. Очаг со встроенной в его стенку духовкой помню. Дощатую перегородку, отделяющую «кухню» от нашей с братом «спальни», помню. Вид на волейбольную площадку под окном, сараи и одноэтажные четырёхквартирные дома помню. Стол с лавкой возле него, на которой мы с братцем сидели, когда ели, помню. Два кресла и репродукцию картины «Дети, убегающие от грозы» в массивной раме, висящую в комнате родителей, помню. И всё! Остальное выветрилось из памяти за четыре с половиной десятка лет. Цвет стен и пола, лампочки, марка чёрно-белого телевизора, вешалки для верхней одежды, посуда…

Не успел толком переодеться после дальней дороги, как примчалась бабушка. Маленькая-маленькая, если сравнивать с моими метр восемьдесят. Да ещё, кажется, уже с парой сантиметров сверх них. Через год, на военкоматской приписной комиссии мне намеряют 187 сантиметров, а в десятом — на сантиметр ниже, из-за чего однокласснику будут ржать: «наверное, ноги перед комиссией помыл». Маленькая, щупленькая, почти всегда повязанная платком: в это время в деревне «неприлично» ходить с непокрытой головой. Особенно — женщинам. Да и погода ещё отнюдь не летняя.

Опять слёзы… Старший внук попал в беду, и бабуля за меня переживала. Снова вопросы о самочувствии.

— Если не считать, что голова почти постоянно болит, то всё нормально.

Как мне обещал генерал, от постоянных головных болей я избавлюсь только через месяц-полтора.

— Придётся терпеть ради возможности прожить вторую жизнь.

Вот и терплю, если анальгина под рукой нет.

Деревенское хозяйство сидеть сиднем не позволят, поэтому отец, едва переоделся, помчался носить воду в баню: и мне, и ему надо отмыться после поезда и больнично-гостиничного бытия. Братцу, всю дорогу сидевшему рядом со мной (мама всё-таки ушла сидеть на капот двигателя автобуса, чтобы лучше видеть дорогу), тоже нашли какое-то занятие. Один я остался на растерзание мамы и её матери. Тоже терплю бесконечные вопросы, многие из которых идут даже не по второму, а по четвёртому-пятому кругу.

— Может, спать пойдёшь? — наконец-то замечает мамуля моё состояние. — Устал, наверное, с дороги.

— Устал. Но потерплю, иначе и баню просплю, и ночью спать не смогу. И так с этими больницами весь режим перекрутил.

Баня уже топится, и меня в неё, ещё не совсем прогревшуюся, провожает папа. Бдит, чтобы плохо не стало. Да я и сам понимаю, что пару месяцев никакого паренья до изнеможения мне не видать. Так, чтобы выскочить из бани, поваляться в сугробе и бежать назад, ощущая на плечах не холод от снега, а просто то, что что-то тяжёлое на них лежит. После такого хлещешь себя веником, а жара не чувствуешь. Очень хочется, но нельзя! Да и где вы, сугробы, в которых можно искупаться после парилки? Вторая половина апреля на дворе, если груды снега и сохранились, то в лесу в оврагах или на северных склонах горушек.

Спал мёртво! Видимо, сказались и усталость, и баня. Но когда подорвался в «отдельно стоящее здание, обозначенное на плане буквами Мэ и Жё», мама уже на ногах: вчера корову доила бабушка, чтобы мамуля могла встретить меня у поезда, а сегодня «праздник закончился», и ей нужно было бежать обихаживать Красулю самой. Пока надевал растоптанные башмаки без шнурков, используемые в качестве «дворовых тапочек», и накидывал на плечи куртку, из которой уже вырос, успела меня потрепать по голове: всё ещё переживает. А когда вернулся «с горки» (тот самый туалет стоит на пологой террасе метрах в семидесяти от казармы, и бежать к нему надо, помимо небольшой пологой лесенки, ещё и по тропинке в горочку), тут же со словами «в больнице же такого тебе не наливали» попробовала всучить мне кружку с ещё тёплым молоком. Пришлось отказаться: знает ведь, что я люблю холодненькое. Но парное полезнее, вот и пытается «поспособствовать скорейшему выздоровлению» первенца.

После плотного семейного завтрака (сельская жизнь подразумевает тяжёлый труд, вот и стараются родители с утра запастись калориями) помчался к Богдановой за домашним заданием. Ближе было бы, конечно, постучать в соседнюю с нашей дверь коридора, где живут Штерны, но Штирлиц — тот ещё раздолбай, в учёбе едва-едва тянущий на троечки, вполне мог чего-нибудь не записать.

Николай Петрович возится возле железного гаража с машиной. Ага, «великий директор», у которого даже «тачка» не лучшая в посёлке: пару лет назад купил Луаз. С высоты грядущих лет в голову приходит мысль: а ведь он — честный мужик, не ворует. Думаете, при дефиците в сельской местности телег и саней, которые производит наш завод, нельзя было бы часть продукции пускать «на лево», а денежки за неё класть в карман? В Союзе всего три завода, выпускающих конные сани и телеги, причём один из них находится аж где-то в Закарпатье. Но ведь не делает этого, живёт скромно, пользуется уважением народа, хоть его и «величают» за глаза Князем. Но это, скорее, за манеру держаться: мужик он грамотный, уверенный в себе, волевой.

Привычно ответил на вопросы о здоровье, и дядя Коля махнул рукой:

— Дома Ольга, иди…

«Хоромы’Богдановых — обыкновенная 'двушка» «хрущёвского» типа, только без санузла. С малипусенькой кухонкой и проходной комнатой. Да и все квартиры в четырёх четырёхквартирных домах такие же. Половина однокомнатных, половина двухкомнатных: это бывшие дома офицерского состава зенитно-ракетной «точки». Точнее, запасных позиций дивизиона. А много ли солдат нужно для охраны территории? Соответственно, и офицеров.

— Ты чего вчера до Райки докопался? — проворчала Ольга, когда я закончил переписывать в дневник расписание уроков на неделю и домашние задания.

— Я??? Докопался??? Да у меня просто настроение хорошее было, когда я вас обеих увидел! Уж нельзя и пошутить при встрече с симпатичными девчонками. Тем более, так давно вас не видел…

— Ну, а чего ты тогда начал её смущать? Втрескался, не втрескался…

— Оль, ну начнём с того, про «втрескался» она первая начала. А во-вторых, ты-то чего завелась? Ревнуешь, что ли?

Глаза Богдановой прищурились.

— А если в морду?

Девушка она пока вспыльчива, резкая. Это со временем её судьбинушка помнёт, и характер станет помягче. А в этом возрасте и впрямь может кулаком приложить, если её действительно достать.

Господи! А кого из нас судьба не помнёт? Ни одного одноклассника не знаю, у которого жизненный путь будет устлан ковровой дорожкой.

— Не, меня по морде бить нельзя, — захохотал я. — Помнишь, как Колобок с Чебурашкой побоксировать решили? Чебурашка говорит: «Чур, по ушам не бить», а Колобок добавляет: «По голове тоже». Морда — это голова, а она у меня с заплаткой.

— Как это? — отреагировав на детский анекдот усмешкой и, кажется, чуть «отмякнув», удивляется Ольга.

— Во-первых, пуля в черепушке дырку оставила, а во-вторых, когда пулю доставали, эту дырку расширили. И чтобы мои мозги не выпадали при физических воздействиях, прикрыли эту дырку титановой пластинкой на скобках. А если говорить про ревность, то для меня не секрет, что в твоих глазах я Штирлицу не конкурент.

Эти слова ей тоже не нравятся: пусть она и чуть старше меня, но пятнадцать лет — всё ещё тот возраст, когда «положено» скрывать чувства. Так что молчит Оля. «Держит морду» и молчит.

— Слушай, а ты не можешь на майские Райку к себе в гости позвать?

— Ну, ты, Карасик, точно в неё втрескался! — переходит она в контрнаступление.

— Втрескался, не втрескался, какая разница. Уж и позаигрывать ни с кем нельзя! Да и чего плохого в том, чтобы уделять внимание симпатичным девчонкам? А у нас в классе таких хватает: Райка, ты, Ленка Стафф, твоя сестричка Танька, Ирка…

— А ты очень сильно изменился. Какой-то очень взрослый стал после больницы…

Пришлось повторять афоризм из будущего про пулю и задницу…