Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 12

23

— И какой по счёту из твоих жён в другой жизни была я? — тон вопроса совершенно равнодушный.

Ну, ну.

— Извини, солнышко, но никакой. В ней мы с тобой даже не дружили, как сейчас. Я, конечно, немного «сох» по тебе до конца девятого класса, но совершенно безответно. А потом, после школы, нас жизнь сильно раскидала.

— А кто они, твои жёны из другой жизни?

— Ты ни одной из них не знаешь. И с двумя из них в ЭТОЙ жизни я точно не хочу иметь ничего общего. Даже детей, хотя они и выросли неплохими людьми.

— А с третьей?

— Ей сейчас ещё пять лет, живёт она далеко-далеко, и ещё лет двадцать шесть я для неё не буду интересен. Да и она мне тоже.

В симпатичной головке явно идёт подсчёт цифр.

— А через двадцать шесть лет?

— Это уж как моя «вторая жизнь» сложится.

— А кем ты вообще в ней был?

— У-у-у! Кем я только ни был! И радиоаппаратуру настраивал, и на стройке работал, и комсомольским работником был, и справочники издавал, и в торговле трудился, и ЭВМ занимался, и с бывшими разведчиками новые направления геополитики разрабатывал, и парламентским корреспондентом работал, и больше пятидесяти книжек написал.

— А не врёшь? — прищурила глаза Райка.

— Вру, конечно. Книжек, как таковых, штук сорок, и ещё — сотни статей, если издать которые, то получится семнадцать-восемнадцать томов. Вот и выходит больше пятидесяти.

— Болтун! — колокольчиком звенит смех, и кулачок легонько бьёт мне в грудь.

— Может, и болтун, но я тебя предупредил, с кем ты связалась, — дурашливо грожу я пальцем.

Всё, хватит на сегодня откровений. Не ко всему, что ждёт нас, нашу страну, она ещё готова.

— Пойдём лучше чаю вскипятим, а то уже кишка кишке бьёт по башке.

Приготовление пищи на костре тоже имеет свои тонкости, вот и приходится обучать девчонку ещё и им. Но гречневая каша с «тушняком», советским, изготовленным из мяса, а не «соесодержащих продуктов», в одном из котелков (во втором — обещанный чай) получилась вкуснейшая. И даже не потому, что любая еда на природе вкуснее той, что едят дома.

— А я думала: почему ты говорил, что не надо брать с собой тарелки? — покачала головой Рая, уплетая гречку из крышки армейского котелка. — Надо же, как здорово придумано! И эмалированная кружка в котелок входит, как будто специально так задумано.

Оно специально и задумано. Насколько помню, советский армейский котелок скопирован с немецкого, а немцы — те ещё доки мастерить удобные вещи.

Народ постепенно подтягивается, тут и там «вырастают» палатки, кое-кто с сожалением косится на нас: видимо, мы заняли именно то место, на которое они рассчитывали. Но «фестивальный этикет» строг: кто не успел, тот опоздал, сгонять кого-то с «забитого» ими места не положено. Рядом — вставай, если «старожилы» не против: бывает ведь так, что «передовая группа» «столбит» место под большую компанию. Как, например, ребята двадцати пяти-тридцати лет из Челябинска, вставшие рядом.

Открытие фестиваля в шесть вечера, и после четырёх часов поток народа усилился. Кое-где уже горят костры, возле них бренчат гитары и поют люди. Кто-то распевается перед «вступительным» концертом, кто-то просто развлекает соседей.

— Миш, а почему ты гитару не взял?

— Не с моим умением тут что-то играть. Да ты и сама увидишь. Может, в следующем году, когда подучусь, смогу что-нибудь сыграть и спеть. Пойдём лучше искупаемся, пока есть время.

Погода неплохая, вода в Ильменском прогрелась, грех не воспользоваться. Рая держится на воде неуверенно, старается не удаляться от берега. Приходится и мне крутиться рядом. Да и влезли мы в воду, чтобы освежиться, а не устраивать километровые заплывы. Если не «выкладываться», а плыть «медленно и печально», то пересечь озеро поперёк я сумею. Только зачем? Понтануться перед девчонкой? А потом два часа обходить озеро. К тому же, перепугаю её таким «подвигом»: уплыл и пропал. Нафиг-нафиг!

Не только с воды, но и от нашей палатки хорошо видно белоснежное здание недавно построенного Института минералогии, а рядом с ним дом, в котором мы «в моей первой жизни» жили в 1982−83 годах. А ещё — место, где 9 апреля 1983 погиб папа. Теперь уже не будет он через него возвращаться вечером с рыбалки на озере Аргази. А свои первые электронные самоделки я буду паять не в комнатке, под окном которой в отвалах щебня можно отыскать крохотные кристаллики золотистого циркона. Немного грустно, но зато отец останется жив.

Здание института стоит «в гордом одиночестве», новый заповедницкий музей, на стройке которого мы носились, играя в прятки и догонялки, рядом с ним даже ещё не начинали строить. И памятник Ленину, по указу которого в 1920 году образован Ильменский заповедник, всё ещё стоит на площадке над старой копью. Его перенесут выше, установив между зданиями музея и института, уже после открытия музея. Третьего в СССР по богатству выставленных минералов после Москвы и Свердловска. А я, когда начну учиться в техникуме, обязательно несколько раз полажу по музейным экспозициям, чтобы восстановить в памяти знания о минералах, полученные, когда мы жили в заповеднике. Когда общались с геологами, а мама работала в шлифовальной мастерской Института минералогии.

— Не подглядывать, пока я переодеваюсь! — кокетливо улыбается девушка.

Ага!

— Мужчина, я вас боюсь.

— Чего это ты меня боишься?

— А вдруг вы меня изнасилуете.

— Очень-то надо из-за такой фигни лезть на балкон пятого этажа!

— Зачем лезть? Я к вам сейчас сама спущусь.

Не так откровенно, конечно, но…

— Слушаюсь, мой генерал! А я-то хотел помочь тебе лифчик застегнуть…

Да знаю я, что она ещё не носит лифчиков. Только-только начавшие расти «выпуклости» ещё прекрасно обходятся без внешней поддержки. Вон, даже купальник сплошной, а не раздельный. Но всё же телосложение Раи уже не девчоночье, а юной девушки, готовящейся расцвести.

— Вот нахал! Обойдёшься.

На этом пикировка закончена, я благоразумно решил не продолжать тему, пусть мужское внимание к девушке, начавшей обретать уверенность в себе, и льстит её самолюбию. Что со временем «вырастет» из наших отношений, пока угадать сложно, ничего форсировать я не хочу. Как наши отношения развиваются, так пусть и продолжают развиваться «самотёком». Правда, чувствую, что их со временем даже придётся «подтормаживать».

С расположенной не так далеко сцены уже слышны магические заклинания в микрофоны: «Раз-раз-раз. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. С-с-семь, с-с-семь, с-семь. Раз-два-три, раз-два-три…». Звукооператор настраивает звук. Значит, скоро открытие. Кто-то, невидимый отсюда, проверяет, как звучит гитара. Сейчас их звук воспринимают дополнительные микрофоны, а не встроенные в инструмент звукосниматели, как это будет в 2020-е. Да и большинство гитар куда проще, производства какой-нибудь мебельной фабрики, как моя. Вот такой парадокс: в СССР почти все гитары делают именно на мебельных фабриках, а не на заводах музыкальных инструментов. «Достать» хорошую гитару — огромная проблема, и владельцы таких инструментов трепещут над ними. Но всех остальных вовсе не смущает то, что они играют на «дровах». Мечтают о лучшем, но спокойно обходятся и тем, что есть в наличии. Тем более, большинство из них заядлые туристы, и в каких только передрягах их гитары не побывали! Более качественные после этих ледников, рек и дождей начнут звучать ничуть не лучше «дров».

Народ уже потянулся к фестивальной поляне. Кто с ковриками, которые кладут под дверь квартиры, кто с какими-то тряпками и клеёнками. Пора и нам выдвигаться, чтобы занять удобное место на склоне поляны, подковообразным амфитеатром спускающейся к главной сцене.

К соседям-челябинцам подходит небольшая группа, два мужчины и две женщины. Обнимаются как старые знакомые.

— Вы чего, Николай, так поздно?

— Да из Свердловска кое-как выехали. Там же сегодня первого секретаря обкома хоронят. Он был у нас большим любителем этого дела, — щёлкает себя по горлу Николай. — Вот, видимо, сердечко и не выдержало: острая сердечная недостаточность, как в газетах пишут. И вроде молодой ещё был…

Та-да-да-дам!

24

— Миша, Мишенька, что с тобой?

А что со мной? Всё также стою посреди фестивального лагеря. Только рукой вцепился в сосёнку, а в глазах «звёздочки» летают. Рая легонько тормошит меня, а в мою сторону движется мужик из числа челябинцев. Надо же, как меня «накрыло» от волны эмоций после того, как я узнал о смерти Ельцина!

— Всё нормально уже. Похоже, слишком резко голову повернул.

Ага, мозги работают, если вру без запинки.

— Что с ним? — спрашивает Раю бородатый парень лет тридцати. — Я доктор, врач горно-спасательной службы. Может, помочь чем?

— Да нет, уже всё хорошо, — улыбаюсь я, окончательно избавляясь от мгновенно «прилетевшей» слабости. — То ли возрастное, то ли солнышком напекло.

Но доктор уже берёт мою руку и сдавливает пальцами запястье, пристально глядя в глаза.

— У тебя недавно травмы головы были?

Я недовольно морщусь, отводя глаза. Не хватало мне «славы» ещё и здесь.

— У него в марте пулю из головы вынимали, — «слила» меня перепуганная Рая.

— Пулю??? И как это ты умудрился её поймать?

— Случайно. Какие-то бандиты в Москве устроили перестрелку, а я оказался в ненужном месте в ненужное время, — коснулся я прикрытых волосами шрамов. — Удачно попала, как в Бурденко сказали, только кору головного мозга проломила. Может, всё-таки к сцене пойдём? Концерт ведь вот-вот начнётся.

— Ну, пульс у тебя нормальный, зрачки тоже, стоишь ты уже уверенно, — отпустил доктор мою руку. — У тебя после ранения уже такое случалось?

Я помотал головушкой.

— Только голова, бывает, чуть покруживается, когда сильно волноваться начинаю, — снова вру я.

— Значит, старайся волноваться поменьше, — улыбнулся доктор. — Хотя бы пока взрослеть не закончишь. Идите, соседи, мы сейчас тоже на поляну выдвигаться будем.

Муртазаева всю дорогу до склона горы заботливо поддерживает меня под руку.

— Как ты меня напугал! Шёл-шёл, а потом остановился, за дерево схватился и замер.

— Надолго замер?

— Да нет, секунды на две-три.

Да уж! Видно, не хилый был выброс гормонов от осознания того, что история теперь пойдёт по мене катастрофическому пути. Как там у «высоколобых» гормон счастья называется. Афедрон, что ли? Не, афедрон — это совсем, совсем другое! Я даже чуть в голос не заржал от такой мысленной ошибки. Вот было бы хохота, если бы я вслух кому-нибудь подобное заявил!

— Ты надо мной, что ли смеёшься? — обиженно потянула меня за руку подружка.

— Не смеюсь. Улыбаюсь из-за того, что мне приятно, что ты так за меня переживаешь.

Принародно целоваться в эти времена не принято, поэтому я просто глажу пальцы девушки, держащей меня под руку. А она прижимает голову к моему плечу.

Поляна уже заполнена людьми, и поближе к сцене найти свободное место уже непросто. Многие вольготно сидят на расстеленных покрывалах или одеялах, но я знаю, что они «караулят» местечко для целой компании. Хоть со сцены уже говорят организаторы, рассказывая о фестивале, формате выступлений, составе жюри, люди с рюкзаками продолжают тянуться с двух сторон, с той самой дорожки, по которой от «Москвича» пришли мы, и по тропинке, идущей через турбазу. И завтра будут целый день тянуться.

У Раи круглые от удивления глаза. Для деревенской девочки такое столпотворение — само по себе удивительно, а уж то, что люди добровольно, без всяких понуканий в собственные выходные тащатся куда-то за тридевять земель (география гостей фестиваля реально впечатляет), чтобы пожить в палатках и послушать, зачастую, далеко не профессионально исполняемую музыку, удивительно вдвойне. Для Раи. Но не для меня, видавшего карликов и покрупнее. В смысле — куда более многолюдные «Ильменки». «Золотая пора» фестиваля настанет в начале девяностых.

«Вступительный» концерт отсидели от начала и до конца.

— Понравилось? — спросил я подружку, пробираясь между костров и палаток (главная проблема при этом — не споткнуться о палаточные растяжки) к нашему биваку.

— У меня просто слов нет. Спасибо, что ты меня сюда привёз. Так классно было!

— Не торопись, — посмеиваюсь я. — Самое интересное сейчас только-только начинается.

— Темно же уже. Все, наверное, сейчас будут укладываться спать.

Как же! Загонишь их спать! Колобродить будут минимум до восхода солнца. Тем более, сейчас самые короткие в году ночи. Вон, в лагере наших челябинско-свердловских соседей вовсю пылает костер, звенят миски, слышен смех. Кто-то тихонько «терзает» струны гитары. Над сосновым лесом, раскинувшимся на пару километров, стелется дым костров, со всех сторон слышны голоса и звуки гитарной музыки.

Я быстренько разжёг костёр, разогрел на огне остатки каши и вскипятил половинку котелка воды. Пока Муртазаева доедала ещё сильнее пропитавшуюся вкусом тушёнки гречку, набодяжил в кружке «артефактного» растворимого кофе-порошка, принесённого в баночке из-под майонеза. Именно порошка, чтобы не палиться с гранулированным продуктом.

— Пей.

— Что это?

— Конский возбудитель. Напою тебя, воспользуюсь твоим невменяемым состоянием и грязно над тобой надругаюсь! Кофе это, растворимый кофе. Не знаю, в каких пропорциях тебе нравится, намешал на свой вкус.

— Мы же после него не уснём.

— Поверь мне, сегодня спать грешно. Лучше уж ты будешь выглядеть бодренькой, чем клевать носом.

Допили, и объявил, что посуду мыть некогда, я её сам утром помою.

— А теперь накинь курточку и пошли.

— Куда?

В отблесках костра удивлённо расширившиеся глаза девушки выглядят чёрными провалами.

— К соседнему костру, песни слушать.

— А так можно? Нас не прогонят?

— Не можно, а нужно.

Рая выглядела смущённо, когда я за руку подвёл к соседскому лагерю и, пожелав всем доброго вечера, попросил разрешения присоединиться к компании. Нас встретили одобрительными возгласами и тут же раздвинулись, освобождая место.

У соседей, как и везде, было весело, чему способствовали «жидкие стимуляторы», время от времени разливаемые в разнобойную тару. По чуть-чуть, чтобы растянуть процесс и поддерживать «тонус» в приличных рамках. Я выгляжу старше физического возраста, и свердловчанин Николай, плеснув в кружку, спросил:

— Девушке я не предлагаю, а ты будешь?

— Нельзя. Врачи после травмы категорически не рекомендуют.

Доктор, которого зовут Дмитрием, только удовлетворённо кивнул, наигрывая что-то на гитаре.

Мы постепенно, запомнили, как кого зовут, хоть взаимное представление и произошло сразу же. Но компания у костра очень нестабильная. Постоянно кто-то подходит, кто-то, увидев знакомых, отходит к другим кострам, возвращается от них с новыми людьми. Говор, шутки, затихающие только на время, когда кто-то начинает петь. Особо популярным песням дружно подпевают те, кто знает слова. Я, под одобрительные взгляды, тоже подвываю:

Фантастика, романтика

Наверно в этом виноваты.

Антарктика, Атлантика,

Зовут, зовут ребят с Арбата.

Свистит норд-ост,

Не видно звёзд,

Угрюмы небеса.

И всё ж, друзья, не поминайте лихом —

Поднимаю паруса!

В паузах слышно хоровое пение справа, слева, сзади. Только Ильменское озеро молчит. Нет, не молчит. После возгласа «ребята, последите, чтобы никто не подглядывал», и оттуда слышны женские повизгивания. «Танька, не выпендривайся, снимай купальник. Никто в такой темноте твоих прелестей не увидит». Понятно! Каких-то «русалок» понесло купаться голышом.

Как я понял, компания наших соседей — опытные туристы-«горники», альпинисты и горноспасатели. Поэтому среди песен нашлась и известная мне «Скалолазка» Высоцкого.

Я спросил тебя, «зачем идёте в горы вы?»

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.

«Ведь Эльбрус из самолёта видно здорово».

Рассмеялась ты и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя.

Небо за ночь так и не потемнело окончательно. Светлый его кусок всю ночь медленно перемещался над Ильменским хребтом, ярко светились искры фонарей на железнодорожной станции, кое-где тускло мерцали окна домов станционного посёлка, а потом и вовсе всё небо начало светлеть.

Стала рассасываться и компания. Кто-то всё-таки «дошёл до нужной кондиции», кто-то устал от песенного марафона. Рая, несмотря на выпитый кофе, тоже приобрела сонный вид: что ни говори, а масса эмоций, даже положительных, утомляет. Поэтому, попрощавшись, я и повёл её в палатку.

И ведь не вырубилась, пока я бегал в кустики «по её следам», дождалась.

— Ну, и что тебе больше понравилось? Концерт или песни у костра?

— Всё понравилось. А ещё — прижаться к тебе, укрыться спальником и целоваться, целоваться, целоваться.