Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 4

7

С папой мы расстались в Атляне. Он, зайдя в интернат и выслушав от заведующей, Клары Францевны, отзывы обо мне (положительные, если без ложной скромности) и дождавшись школьного автобуса, укатил домой, а я остался ночевать: надо же навёрстывать пропущенные уроки. А в субботу с улыбкой наблюдал, как в наш «Уралец» грузятся Богданова и Рая, поменявшаяся с подъехавшим на «Москвичёнке» отчимом сумками: она ему школьный портфель, а он ей застёгнутую на замок хозяйственную. А я-то что? Я ничего! Это Ольга подружку в гости пригласила, а та не отказалась от приглашения!

В баню я снова первый. А после неё — на лавочку, вкопанную на краю террасы, возвышающейся над плацом бывшей казармы. Там уже Штерн с гитарой и девчонки. Примчались даже минут на пять раньше назначенного времени, и Вовка уже бренчит про самого симпаатишного во дворе парня из сто седьмой квартиры и красавицу Таньку, которую тот игнорировал. Богданова млеет, Райка с интересом слушает. Потом притопали Ринатка, Колька Ванюшин, Танька Никитина. Места на лавочке не хватает, и Татьяна, стреляя глазками в вызвавшегося ей помочь Кольку, принесла из дома скамейку.

Штирлиц, кажется, выдохся с дворовым репертуаром, и я попросил инструмент.

— Дай, я тоже попробую.

— А ты разве умеешь?

— Да чуть-чуть подучился, пока в больнице лежал. Там сосед попался, который вообще, как бог, играет.

Ага! В больнице. Знал ведь, что у меня впереди вторая жизнь, вот и брал перед ней уроки у руководителя студии детских ВИА, широко известного в узких кругах под псевдонимом «Папа Джек». Гитара у Вовки, правда, настроена абы как, а моторика пальцев у меня четырнадцатилетнего, совершенно не наработана. Но аккорды помню отлично. Фальшивлю в музыке, но вытягиваю голосом, хотя мой сочный, «оперный» баритон, от которого балдели многие женщины, ещё окончательно не сформировался.

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Тих и печален ручей у янтарной сосны.

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра.

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полёт.

Крылья расправил искатель разлук — самолёт,

И потихонечку пятится трап от крыла, —

Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны, —

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

А у огня ожидает, представьте, меня!

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

— Сам сочинил? — неожиданно спрашивает обалдевшая Муртазаева.

— Да ты что⁈ — даже возмущаюсь я. — Нет, конечно. Это автор и исполнить, художник, журналист, киноактёр Юрий Визбор. Тот самый, который Бормана сыграл в «Семнадцати мгновениях весны». А в этом году, как этот мой больничный знакомый сказал, будет сниматься вместе с Высоцким в новом пятисерийном фильме про милицию.

Зацепились языками про Владимира Семёновича, которому осталось жить чуть больше двух лет. Ясное дело, подавляющее большинство его песен никто не слышал. Только то, что изредка передают по радио, крутят по телевизору и продают на синих квадратных гибких пластинках, «нарезаемых» в «студии звукозаписи» на базаре. Наидряннейшего качества, годных к воспроизведению исключительно на не менее дрянных бытовых проигрывателях.

— Ну, его вообще никто другой спеть не сможет! — вздыхает Вовка. — Я пробовал: бесполезно.

— Есть у него несколько песен, которые можно спеть, не портя их, — пожал я плечами. — Могу даже сейчас попробовать. Правда, подыграть не сумею: не выучил ещё аккорды. Со временем куплю гитару и выучу.

Начинаю негромко, даже немного таинственно:

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно.

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени —

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели.

Теперь можно чуть-чуть ускорить темп, но громкость прибавлять ещё рановато.

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света.

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —

Всё равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море.

Теперь начинаю ускоряться, выделяя рубленые фразы и, как бы ненароком, поглядываю на Раю.

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно?

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Теперь уже ору почти во весь голос. Нет, не ору, просто именно громко пою, вложив в интонации максимум решительности.

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?

А заканчиваю снова тихо, глядя на одноклассницу и вложив в голос умоляющие нотки.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

— Бли-и-ин! Я даже не знала, что ты умеешь так классно петь!

Это Богданова. Ей согласно кивает Танюха, моя соседка и дальняя родственница.

— А ещё что-нибудь? — спрашивает подошедший Ванька Ванюшин, старший брат Николая.

— «Афанана» точно не смогу, — заржал я, а следом за мной все «зелёновские».

Если Колька невысокий, то Иван вымахал за метр восемьдесят. Но такой же худой, из-за чего парня прозвали Жердяем. До тех пор, пока он не «влюбился» в песню Африка Симона «Хафанана». Не просто «влюбился», а готов был её слушать день и ночь. И даже умудрился вывесить на окошко динамик от какого-то сломанного аппарата, чтобы радовать соседей хрипами и скрипением динамика, включенного на максимально возможную мощность. Исполняющего, разумеется, ванькину любимую песню. С тех пор он стал у кого «Ивана кукарела», а у кого — «Афанана».

Ничего, ребятушки. Недолго осталось до того, как я начну прививать вам хороший вкус к музыке и пению.

— Да песен-то я много разных знаю. Только приятнее их под гитару петь. А я пока, — развёл я руками. — Пока я не волшебник, я только учусь. Кстати, знаете, что в начале июня у нас в Миассе, на Ильменском озере будет проходить уже шестой по счёту фестиваль самодеятельной песни?

— Что значит «самодеятельной»? — не понял Ринат.

— Ну, тех песен, которые поют те, кто их сочинил. Чаще всего — именно под гитару. Не только на сцене, но и у костров, в палаточных городках. Если экзамены не помешают, я обязательно в этом году туда поеду! Хотя бы на одну ночь.

— Как на ночь? — удивилась Никитина. — А там разве люди не спят?

— Заставишь их спать! Там несколько тысяч человек собирается, многие всю ночь булдачат.

— Класс! — загорелись глаза Раи.

— Там просто обалденно! И я даже знаю, какая песня там в этом году займёт первое место, — подпускаю я в голос интриги и начинаю перебирать струны.

Безбожно палюсь, конечно: Олег Митяев свою нетленку ещё не исполнял. Но у меня есть зачётная отмазка: мол, сочил он её на эмоциональном подъёме от прошлогодней «Ильменки». И мало ли, кто про эту песню мог узнать до её конкурсного исполнения? Я ему с ней конкурировать не собираюсь, да и исполнять ни перед кем, кроме поселковских, тоже.

Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно,

Струна осколком эха пронзит тугую высь,

Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Как отблеск от заката костёр меж сосен пляшет,

Ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись,

И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»

И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»

И всё же с болью в горле мы тех сегодня вспомним,

Чьи имена, как раны, на сердце запеклись,

Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Играть «Как здорово…» намного проще, чем визборовскую «Милая моя», так что я, хоть пару раз и запнулся на аккордах, но «добил» даже аккомпаниент. И тут «на сцену», которой для неё стала площадка под козырьком входа в казарму, вышла мамуля.

— Михаил, пошли домой. Ужин остывает. И тебе таблетки пить пора.

8

Вчера вечером мы устроили посиделки на лавочке, а сегодня нам с Богдановой быть у гостьи экскурсоводами. Ольга бы, конечно и сама справилась с тем, чтобы провести её по посёлку (а что там показывать-то? Четыре дома, не считая казармы, магазин и полуподвальный склад) и даже по заводу. Но Оля заскочила ко мне часов в одиннадцать и потащила с собой.

У нас тут «коммунизм», никакие производственные помещения не закрываются. Хочешь, заходи, хочешь, выходи. Даже в воскресенье.

— Девочкам печенье, а мальчишкам дуракам толстой палкой по бокам.

Детская дразнилка — настолько детская, что не может не вызвать моего смеха.

— Фу-у! Какая ты грубая! И злая.

В общем, все посмеялись. А дальше пошло: посмотрите налево, там гора опилок, которую уже несколько лет нагребают бульдозером, посмотрите направо, там боксы для заводских машин. Труба — от кочегарки, отапливающей посёлок, вот вход в саму кочегарку, а за ней — двери «общественного» душа, куда вечером намылились девчонки: у Богдановых своей бани нет, поэтому моются либо в этой душевой, либо у кого-нибудь из соседей в их баньке. Правее — пилорама с прочими станками для работы с досками и брусом, прямо — деревообрабатывающий цех, к которому примостилась сушилка. Вот в цехе автоклавы, в них паром обрабатывают те детали, которые надо будет изогнуть: будущие полозья саней, сегменты тележных колёс. Это — сборочный цех. Вот тут собирают сани, вот тут — телеги. А этот ряд станков — хозяйство моей мамы, производящей окончательную сборку колёс. Вот этот станок-гигант сегментами-гидропрессами обжимает деревянную основу колеса, потом на неё надевают железную шину и снова обжимают. Дальше шину вместе с ободом сверлят, скрепляют болтами, после чего ещё одним прессом впрессовывают в ступицу чугунную втулку, и колесо готово.

Профориентация у нас начнётся только в десятом классе. Помню, возили на экскурсию на автозавод, мебельную фабрику, завод резинотехнических изделий (гусары, молчать! На нём производят галоши и войлочные сапоги с резиновой подошвой, а не то, что вы подумали!). Так что для Раи даже такое небольшое промышленное предприятие, как наш заводик — в диковинку.

— Я же говорила, что Мишка намного лучше расскажет, чем я, — объявили Богданова на обратном пути.

А я что? Я и не возражаю. Я же всё, что мне о заводе известно, в более старшем возрасте ещё и переосмыслил.

Скоро сажать картошку, поэтому заводской тракторист, во время Великой Отечественной бывший танкистом, дядя Паша Кирков, возится со своим ДТ-75. Завтра он, конечно, отдыхать будет, а вот второго мая, похоже, поедет пахать оба «коллективные» поля. Отец выбрал под картошку полянку рядом с нашим хлевом, стайкой, как говорят на Урале, поэтому с Кирковым будет договариваться отдельно. А поскольку форма у нашего огорода довольно замысловатая, часть его всё равно копать ручками. То есть, лопатами. Но я пока нахожусь на положении инвалида, и мне это не грозит. Пока не грозит. Недели через две можно будет увеличивать физические нагрузки, и снова здравствуйте, лопаты, мотыги-тяпки, вёдра с водой для бани и поливки грядок с огородной мелочью…

Посидели на лавочке, где вчера «зажигали», потом прогулялись к конюшне с единственной на посёлок лошадью Воронухой, служащей заводским «технологическим транспортом», сходили к Большому пруду. Большой он потому, что больше заросшего Маленького. Аж сотня метров в длину и метров тридцать в ширину! Холоднючий до ужаса, поскольку земляная плотина перегородила ручеёк со студёной родниковой водой. А южный берег пруда — очень крутой склон горы Любви, из-за которой солнце освещает пруд часа четыре в сутки.

Договорились, что по окрестностям поедем завтра: Штирлиц тоскливо ковыряет землю под окошками квартиры Штернов, и пока не закончит вскапывать грядки и клумбы, мать его ни на какие гульки не отпустит. А у девчонок сегодня ещё и банный день.

Полночи ворочался. Психовал перед очень важным для себя днём. Очень важным, поскольку именно с 1 мая начнётся второй этап операции, которую задумали мы с генералом. Это — контрольный срок для получения от него передачи. Поэтому, примчавшись в девять утра на Большой пруд и подбежав к огромному валуну змеевика, я с облегчением выдохнул: на месте!

Зелёная, в разводах, каменюка эта, объёмом чуть ли не в кубометр, открылась взору в тот день, когда дядя Паша Кирков своим бульдозером нагрёб плотину пруда. И с тех пор пролежала на месте полвека, так что уверенность в том, что передачка, выложенная на него, не затеряется, стопроцентная. Если у генерала всё в порядке. Лежит, лежит на камне замшевый мешочек с кожаным шнурком. И маячок, изготовленный из нержавейки в виде перстня, в мешочке прощупывается. Теперь повернуть верхнюю часть восьмигранного «девайса» на два деления от «нейтрали», чтобы прошёл сигнал «посылка получена», и можно вешать «гайтан» на шею. Потом придумаю, как эту драгоценность носить буду: на цепочке, или, как и положено, на пальце.

Ясное дело, на встречу с девчонками я явился в прекрасном настроении. Штирлиц уже умчался за мотоциклом, оставив Ольгу дожидаться на всё той же лавочке, а Муртазаева увязалась за мной в гараж. Пришлось покороче перецепить Умку, нашего пса уникальной породы — помесь таксы и немецкого овчара. Если это лежащее чудо спрятать за стенкой так, что будут видны голова и передние лапы, то возникнет полнейшая иллюзия того, что там лежит именно овчарка. А уж если он выйдет… В общем, при длинном теле у Умки между землёй и грудью помещается спичечный коробок. Но умный, зараза (за что кличку и получил), и злобный к чужим, когда сидит на цепи.

— Ого! У вас тут даже кровать стоит!

— Так я почти всё лето здесь, в гараже ночую. Дома среди ночи свет не включишь, чтобы почитать, а здесь я никому не мешаю. А когда ночью дождь идёт, он так приятно по крыше шуршит.

— Класс!

Вовка с Ольгой на красном «Восходе-2М» уже ждали нас, когда мы с Раей подъехали к лавочке на зелёном мотоцикле той же марки, только без буквы «М». Поездку договорились начать с ракетных позиций. Обвалованные места пуска зенитных ракет, на которых в конце июня созревает видимо-невидимо земляники, кольцевая дорога, подземный аппаратный бункер, который мы называли «бомбоубежищем». В нём тьма кромешная, без факела не пройдёшь, и Богданова, знающая наши «приколы», сразу предупредила:

— Тому, кто будет нас пугать, я по морде дам!

Но и без пугалок у Раи впечатлений было море: весь путь под землёй проделала, вцепившись в мой локоть. Не держала под руку, а именно вцепилась.

А я опять был экскурсоводом. Тут стояли стойки с аппаратурой, сюда загоняли машины-ракетовозы, вон там крутился один радиолокатор, а на горе Любви в камне вырублена площадка для другого, дальнего обнаружения. А ещё в 1960-е среди боеголовок ракет существовали заряды «спецбоеприпасов», маломощные, всего в пару килотонн, атомные бомбочки для борьбы с плотными формациями вражеских бомбардировщиков.

— И здесь они тоже были? — округлились глаза девушек, никогда о таком не слышавших.

— А кто его знает. Мне об этом не докладывали. И никогда не расскажут: всё, что связано с атомным оружием, засекречено до невозможности. Знаю только, что в принципе такие боеприпасы существовали.

Даже легенду рассказал про то, что под холмом, примыкающим к «бомбоубежищу», есть скрытые до сих пор законсервированные помещения. И про то, как мы года четыре назад поверили в байку о том, что возвращаются ракетчики, и полночи «караулили» их у костра. Пока нас не разогнали по домам рассерженные родители.

— Миш, свози Раю ещё куда-нибудь, мы же с Вовкой уже всё видели…

Так бы сразу и сказала: «нам потискаться хочется, а вы при этом будете лишними».

— Свожу, конечно. Ну, что? Поехали, сходим на гору Любви?