Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 15

29

Какая очаровательная сцена ревности! У меня аж от умиления губы в улыбку сами по себе расползаются.

— Если бы можно было, я бы тебе за это по морде дала! Ты именно такой бессовестный бабник, как рассказывал!

Личико, покрытое малиновыми пятнами, пылает гневом, голос подрагивает то ли от возмущения, то ли от обиды. А может, и от того, и от другого. Ещё бы! Ей ведь доложили, что я не только возвращался из города, сидя на одном сиденье автобуса с Ваулиной, а ещё и проводил часть дороги от остановки. При этом очень мило «ворковал» с девицей всё это время.

— Спасибо, солнышко, за заботу о моей многострадальной головушке.

— Он ещё и смеётся!

— Да не смеюсь, а радуюсь тому, что ты переживаешь за меня, за моё здоровье. Может, всё-таки зайдёшь в гости?

— Ноги моей у тебя больше не будет, предатель!

— Я тебя тоже обожаю!

— Пусти, дурак, люди же увидят!

Нет, так нет.

— А я тебе хотел похвастаться колонками, которые собираю.

— Любке Ваулиной хвастайся. Она же взрослая. Это я ребёнок, как ты меня там, на фестивале, назвал.

Припомнила-таки ту стычку с дембелем-десантником! Тогда, напуганная, промолчала, а теперь, когда «говно кипит», припомнила. Ну, такая уж женская натура — в гневе вспоминать абсолютно всё, в чём можно обвинить мужчину.

— Не трогай меня, бабник!

Это я попытался взять подружку за руку, чтобы всё-таки завести во двор. Фыркнула, отскочила и решительно пошагала прочь с гордо поднятой головой. Ничего страшного, пусть остынет, потом всё уладим.

С Любой мы начали «ворковать» даже не в автобусе, а на конечной Автозавода, как называют автостанцию на Предзаводской площади, два продолговатых приземистых здания, соединённые перекрытием из бетонных плит, под которым можно укрыться от дождя или солнца. В одном здании находятся диспетчерская и касса, а в другом — зал ожидания и вечно смердящий, загаженный общественный туалет типа «дырка в полу» с несколькими «кабинками». С одной стороны от зданий встают под посадку городские автобусы, у которых маршрут идёт от завода (потому и «конечная»), а с другой останавливаются идущие от вокзала пригородные. Включая «наш», № 388, Миасс — Атлян. Стоимость проезда до конца маршрута на нём от вокзала 35 копеек, а от «конечной» на пять копеек дешевле. При цене поездки на городском автобусе 6 копеек. Позже узнал, что в крупных городах европейской части СССР проезд на автобусе и троллейбусе стоил на копейку дешевле, чем на Урале, а на трамвае, самом дешёвом городском транспорте, везде был «троячок».

Легендарные «кассы самообслуживания»? Да, использовались в городском транспорте повсеместно. С непременной трафаретной надписью над ними: «Совесть — лучший контролёр». Но имелись и «не лучшие» контролёры, проверявшие наличие у пассажиров билетиков, отрываемых тоже самостоятельно. Причём, на каждом таком билетике распечатывался уникальный номер, и предъявить билет, полученный в другом автобусе, было невозможно: первые три цифры шестизначного номера отличались. Кроме касс, на некоторых маршрутах работали и кондукторы, либо сами ходившие по салону, либо, в час пик, регулярно покрикивающие на пассажиров со специально выделенного для них высокого сиденья: «Передавайте за проезд!»

Имелась и «цветовая дифференциация штанов». В смысле — билетов. В автобусах они были отпечатаны красной краской, в троллейбусах, если мне не изменяет память, синей, а в трамваях чёрной. Впрочем, в соседнем Златоусте, где никогда не было и до сих пор нет троллейбусов, случалось, в кассы трамваев заправляли ленту не трамвайных, а троллейбусных билетов, на которых значилась цена 5 копеек. И даже существовала местная шутка-загадка про это явление: туда троячком, оттуда пятачком. В смысле — бросаешь в кассу три копейки, а отрываешь билет за пять.

В пригородных автобусах наличие кондуктора обязательно. И из его сумки непременно висит целая батарея рулончиков с разноцветными (для быстрого опознания стоимости) билетами, на каждом из которых пропечатано слово «пригородный». Стоимость проезда подбиралась комбинацией этих билетов. Если по какой-то причине кондуктор отсутствовал, его работу выполнял водитель. Прямо как в современных маршрутках. Купить билеты на промежуточных остановках можно было или в кассе, если такая имелась, или у кондуктора. Многие предпочитали второй вариант, чтобы не произошло никакой путаницы. Махинаций с присваиванием денег кондукторы и водители практически никогда не допускали: контролёры работали и на линии, а в случае выявления безбилетников наказывали не только «зайца», но и ответственного за продажу билетов: с него снимали премию.

Любашка, поздоровавшись, тут же «наехала» на меня:

— Ты зачем Иру обидел?

А вот нечего было всякую фигню нести!

— Ну, расстроилась она из-за того, что ты на неё внимания не обращаешь, а ты на неё напустился, как будто она какая-то потаскушка. А у неё, между прочим, ещё ни с кем из парней ничего не было.

Да не то, что я на неё внимания не обращаю, её расстраивает, а то, что на другую его обращаю. Типичная позиция собаки на сене: и сама не ест, и другим не позволяет.

Как бы то ни было, а проболтали мы с Ваулиной минут сорок, прошёл я вместе с ней по Центральной улице буквально один квартал до Набережной, и мы разбежались: она дальше в «Шанхай», как ещё называют подсобное хозяйство (официальное название — посёлок Горный), а я через мосток и на свою Миасскую улицу. И вот за эту безобидную болтовню о том, о сём, о фестивале, о музыке, мне скандал закатывают.

Кстати, как раз из-за музыки и торопился: умудрился купить три квадратных метра ватина, и теперь буду обклеивать внутреннюю поверхность «кубиков». «Деревяшки» стенок, кроме передней панели, уже скреплены и проклеены казеиновым клеем, осталось дождаться пока он нормально просохнет, и можно крепить внутри конденсаторы и катушки фильтра. А там и динамики поставлю, к магнитофону подключу.

Порыскал я и в поисках стройматериалов. Можно, можно на заводе ЖБИ купить некондиционные фундаментные блоки. Это для кирпичной застройки в несколько этажей они не подойдут, а на одноэтажный дом из бруса отлично сгодятся. И кирпич на соответствующем заводе можно раздобыть. Тоже некондицию, но нам ведь они только на печку нужны.

Пока же меня другая работа ждёт: Герасим послезавтра, в воскресенье, «выпишет» машину, на которой ездит, ЗИЛ-130 с кузовом самосвала (из-за этого кузова точное наименование грузовика ЗИЛ-ММЗ-554), и привезёт из Зелёной Рощи опилки. А мне в начале следующей недели надо будет нарастить доски на завалинке, чтобы её подсыпать перед лютой зимой 78–79 годов. Но это будет на следующей неделе, поскольку завтра мне нужно будет съездить в баню.

«Выписать машину». Ещё одна «загадочная» реалия советского времени. Для людей, лишь слышавших о порядках в СССР. Это своего рода краткосрочная, на день-два, аренда автомобиля у собственного предприятия. Либо с водителем, закреплённым за данной машиной, либо, если «арендатор» сам работает водителем, без оного. Топливо — за свой счёт (про него я уже рассказывал). Как и оплата труда водителя. Чаще всего, эта оплата производится «в жидкой валюте» и «по универсальной таксе», пригодной для всех случаев жизни: перевезти что-то, погрузить-разгрузить, вспахать огород, привезти сено с покоса. Любой этой работе цена одна — бутылка. Разумеется, не сладкой газировки, не пива по 55 копеек и даже не вина. Но и не коньяка, который в магазине стоит 8 рублей 12 копеек. Того самого продукта, который ещё называют «тришестьдесятдве». И всем понятно, что речь идёт о ней, окаянной, о сорокоградусной.

Купить эту самую сорокоградусную никому не составляет труда. И, если брать деньгами за какую-то работу, может получиться как больше, так и меньше данной «сакральной» стоимости. Вот только бутылка водки — это как бакс в последующие времена. И даже больше: дело ведь не в цене, а в «уважении», оказываемом получателю «жидких денег». И берут эти бутылки даже непьющие, поскольку они — УНИВЕРСАЛЬНОЕ ПЛАТЁЖНОЕ СРЕДСТВО, которое потом без вопросов примет, кто угодно. Хоть слесарь, которого попросили выточить какую-нибудь «приблуду» для домашнего хозяйства, хоть электрик, пришедший поставить новую розетку, хоть сантехник, вызванный устранить течь в кране.

30

Перед тем, как ехать на Зелёную Рощу, зарулил-таки к Муртазаевым. Рая продолжала отвечать мне односложно. Даже на вопрос, пойдёт ли она в воскресенье на празднование Дня Молодёжи, пожала плечами:

— Не знаю.

— Дуется она чего-то на тебя, — успел мне шепнуть Азат. — Не обращай внимания. Отойдёт. Уже с утра выглядывала в окошко, не едешь ли ты.

Что ж, как будет петь через три года в мультике про собак-мушкетёров пёс-д’Артаньян голосом Николая Караченцова, «Меня не слышат, это минус, но и не гонят, это плюс».

Инициатива имеет своего инициатора. Раз захотел баню, то иди и таскай в неё воду. Обычно это десять-двенадцать ходок с вёдрами на ручеёк, текущий в сотне метров от бани. Сначала там была бочажинка, из которой воду приходилось зачерпывать, рискуя поднять муть. А потом отец соорудил небольшую запруду из камней, сквозь которую вывел трубу. Набирать воду стало намного удобнее: подставляй оцинкованное ведро под струю, постоянно льющуюся из трубы, и жди, когда тара наполнится. Наполнил? Вёдра на коромысло, и вперёд, заполнять двухсотлитровый бак под холодную воду и котёл литров на шестьдесят, встроенный в печку, сваренную из железного листа-«тройки».

Часть пути проходит по деревянному настилу-дорожке, построенному ещё солдатами. Путь от казармы до ракетных позиций преграждает болотце. Вот и пришлось им устраивать такой «тротуар», чтобы не хлюпать по воде. Особенно — весной, когда тающий снег пропитывает землю. Зато летом, когда она подсыхает, в этой двухсотметровой полосе буйной растительности, тянущейся примерно на километр, видимо-невидимо всевозможной вкуснятины. Малина, красная и чёрная смородина, черёмуха. Не садовые ягоды, а дикие, имеющие обалденный вкус и одуренный запах. Достаточно на часок выйти за окраину посёлка, и трёхлитровый бидончик ягоды полнёхонек, хоть варенье вари, хоть перетирай с сахаром и закатывай на зиму в банки. Лепота!

Деревянный тротуар, не подновлявшийся с середины 1960-х, сначала имел ширину метра полтора, доски были подогнаны друг к другу плотненько. Но без ухода стали подгнивать и они, и опоры-брёвна, на которых лежали. Настил постепенно перекосился, доски — кои сломались, а кои «исчезли»: зачем «выписывать» на заводе новые и платить за них денежку, хоть и небольшую, если вот они, вполне себе годные, валяются под ногами. Вот к концу 70-х и осталось от дорожки, где две, а где три доски. Полностью не обдирали, поскольку по этому же пути всем ходить на покосы, находящиеся за позициями, вот и оставляли «необходимый минимум». Но «гружёному» двумя вёдрами с водой по двум досточкам приходится шагать осторожно, чтобы не «навернуться».

В будущем я, естественно, пожаловался Якову Фёдоровичу на приступ головокружения, приключившийся со мной на Ильменке, и он снова загнал меня на компьютерную томографию. К счастью, ничего серьёзного. Как сказали «мозговеды», такое вполне могло случиться из-за восстановления повреждённых нейронных связей, происходящего под воздействием ноотропов. И даже позволили начинать укреплять сосуды физическими «и другими» нагрузками. Вот я и решил использовать для такого укрепления баньку.

Нет, до изнеможения, как хотелось, не парился. Но мылся уже не в едва тёплой парилке, а в разогревшейся до «рабочей» температуры. И даже чуток похлестался веником, плеснув ковшиком водичку на кварцевые булыжники в трубе-каменке. А закончив «помойку», с полчаса млел на крылечке, обдуваемый ветерком.

Млел, но прислушивался к состоянию мозгов, впервые после ранения испытавших столь резкий скачок артериального давления. Они, мозги, перестали постоянно болеть уже больше месяца назад. Не заболели и в этот раз.

А назавтра пришлось пачкаться снова. Точнее, пылиться, закидывая лопатами опилки в кузов «мэмэзухи». И, закончив погрузку, снова бежать в баню, чтобы обмыться.

Привёз дядюшка Гера и хорошую весть: Иван «охмурил» буровиков из геологоразведки, и вечером в пятницу те пригонят в Атлян «шишигу» с установкой, чтобы за выходные пробурить скважину. Сто двадцать — сто шестьдесят рублей, в зависимости от глубины скважины, очень недурной «калым» для них. Пользуются дефицитом бурильных установок, вот и заламывают цены. Хотя, конечно, трубы, вставляемые в «дырку в земле», тоже денег стоят…

«Сделал мне подгон» и дедуля. Ему три года назад на 9 мая, как фронтовику, подарили переносной радиоприёмник «Сокол-403». А он, пожалев, что старший внук, «упахиваясь на стройке», не имеет ни телевизора, ни радио. Вот и вручил мне аппарат, работающий на батарейке «Крона».

— Я его всё равно не слушаю.

За это ему — самое искреннее спасибо. Одичал я там, в моей халупе, от всех новостей отстал. Куплю батарейку (шнур питания дед где-то посеял), вывешу «транзистор» (именно так называют сейчас радиоприёмники на полупроводниковой элементной базе) в красивом кожаном чехле на какой-нибудь гвоздик, и веселее будет у меня работа идти.

Выехал я на мопеде заранее и налегке. «Передачку» с продуктами (трёхлитровка молока, литр домашней сметаны, перегнанной на сепараторе, домашний творог, кое-какая другая еда) и «доски» для больших колонок привезёт Герасим. Я же должен ему обеспечить место выгрузки опилок.

В общем, в четыре часа дня я уже был свободен. И почти готов отправляться на общепоселковые танцульки.

Вся культурная жизнь Нижнего Атляна в этом времени теплится на «пятаке», размерами примерно сто на сто метров, с двух сторон огороженным Г-образным забором колонии для несовершеннолетних. Юго-восточная граница «центра культуры» — промзона колонии, так называемая «Атлянская мебельная фабрика», производящая… снарядные ящики. Северо-восточная тоже представляет собой пятиметровый забор с колючей проволокой снаружи и по верху, за ней жилой сектор колонии. КПП — там, где сходятся эти перекладины буквы Г.

По краям открытого пространства перед КПП, служащего ещё и для разворота пригородного автобуса, если двигаться по часовой стрелке от проходной, находится двухэтажный бревенчатый детский сад, павильон автобусной остановки и поселковская столовая, работающая до четырёх часов дня. Ещё недавно в этой столовой продавалось на разлив бочковое пиво, напиток из которого выдавливался не баллоном с углекислотой, как это сейчас делается в пивбарах, а обыкновенным сжатым воздухом, который накачивается… автомобильным насосом. Захотел бокальчик пивка, покачай насос. «Архитектурный комплекс первой линии площади» завершает приземистое здание кинозала, совмещённого с библиотекой (клуб называется!). Надо сказать, довольно богатой библиотеки: на летние каникулы после девятого класса я в ней взял почитать только-только изданную в СССР книгу «Властелин колец».

Северо-западная часть «площади» огорожена невысоким заборчиком с проездом к гастроному, встроенному в первый этаж единственной в посёлке четырёхэтажки. За столовой, через тропинку от забора, стоит обелиск с фамилиями погибших в Великой Отечественной войне атлянцев. А левее памятника — «отрыжка 1950-х», круглая деревянная танцплощадка, куда чаще «исполняющая обязанности» сцены при проведении всевозможных митингов. Именно на этом «пятаке» и будут «праздновать День Советской Молодёжи», отмечаемый в последнее воскресенье июня.

Сценарий праздника — стандартный, не меняющийся уже многие годы: выступление официальных лиц с поздравлением, ответное слово комсомольцев, концерт духового оркестра сотрудников колонии, на чём официальная программа заканчивается. И начинаются танцы под магнитофон. Часов до десяти, чтобы не мешать людям отдыхать перед новой рабочей неделей. Дни сейчас длинные, самые долгие в году, темнеет уже после одиннадцати, так что разбрестись по домам все успеют ещё засветло.

Мы, вчерашние восьмиклассники, конечно, считаемся малолетками, танцевать на площадку нас, конечно, не пустят. Но послушать музыку и поглядеть на танцующих (тоже ведь развлечение в небогатой на них сельской местности) нам никто запретить не может. Вот и пойдём развлекаться.