Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 3

5

Всё воскресенье, практически не поднимая головы, я просидел над учебниками и тетрадками. Учёба мне всегда давалась очень легко. Хоть по гуманитарным предметам, хоть по точным наукам, хоть по техническим вопросам. Вот только почти за полвека, прошедшие после окончания школы, многие формулы, даже довольно простые, выветрились из головы совершенно. Так что пришлось серьёзно напрягаться, в качестве отдыха переключаясь на историю, географию и биологию. Мама даже пыталась выгнать меня «поиграть с ребятами». Вот только мне это совершенно не интересно: в прошлой жизни мой возраст перевалил за шесть десятков, и все эти догонялки-бегалки, самодельные «арбалеты», стреляющие скобками из кусочков алюминиевой проволоки, как-то не вдохновляют. Исключение сделал лишь возне с магнитофоном, на который у меня тоже имеются кое-какие планы.

Нет, не на нашу монофоническую четырёхдорожечную «Сонату-304» с её максимальной выходной мощностью полтора ватта и очень скромным качеством воспроизведения. Скоро всё будет намного солиднее! Но пока мне нужно вспомнить, что я писал на катушки. Преимущественно — с телевизора, с программы «Утренняя почта». Боже, какое убожество! Не по тематике, хоть и она тоже не восхищает, а по качеству звука. Сколько там телевизор выдаёт на выходе? Шесть с половиной килогерц? Мдя… Музыкальным слухом я не обделён, хоть в прежней жизни и лень было научиться играть на каком-нибудь инструменте, хотя бы гитаре, поэтому убогость звукозаписей ощущаю буквально на физическом уровне. Нет уж! Пусть «Сонатой» балуется брат-второклассник Славка, который второй день вертится вокруг меня: тоже соскучился и переживал.

Отбой сегодня — сразу после программы «Время». Из-за того, что завтра — в школу.

«Счастливые школьные годы»… Подъём — в пять тридцать. Потому что в шесть пятнадцать уходит автобус. И мой дед ждать опоздавшего не будет: мало того, что ему надо нас, школяров, довезти в Атлян, так ещё и на обратном пути забрать рабочих из Урал-Дачи, чтобы они успели в восьми нуль-нуль на завод. Вечером — в обратном порядке: после пяти увозит рабочих и едет за теми, кто не остаётся в интернате, а решил переночевать дома. Чтобы наутро снова подняться в пять тридцать… Чаще всего, я именно из-за этого подъёма и остаюсь в интернате: всё-таки в интернате можно на полтора часа дольше поспать.

Интернат… «Инкубатор», как мы его называем. Его организовали при школе, когда я учился в пятом классе. Сначала — в паре классов, расположенных рядом со школьной столовой. Но уже на следующий год перенесли на первый этаж двухэтажной кирпичной пристройки к основному деревянному зданию школы. Два классных кабинета переделали под спальни для мальчиков в девочек, один — для «продлёнки» (для выполнения домашних заданий), из бывшего гардероба сделали небольшую кухню и столовую с длинным-длинным общим столом. Так что, высадившись из «Уральца», шагаем в «инкубатор» на завтрак.

Питание для тех, кто не ночует, трёхразовое: завтрак, обед и полдник, после которого надо бежать на автобус. Остающимся ночевать положен ещё и ужин. Вся эта красота обходится в месяц в десять рублей с человека плюс… ведро картошки. В семьдесят пятом и семьдесят шестом случились два года засухи, в городе на базаре картошка резко подорожала, и кое-кто из родителей начал ворчать, что стало дорого. Потом умолкли: с собственного огорода картошка «бесплатная», её все выращивают. Все — буквально! От самого распоследнего работяги до директора.

Время семь утра, можно успеть не только позавтракать, но и «побросать» захваченные из дома вещи и даже сделать что-нибудь неотложное. А минут за пять-десять до звонка — вперёд, за знаниями!

Первые два дня недели — бесконечная череда «интервью». Одноклассники, учителя, ученики других классов, просто атлянские знакомые из числа взрослых. Просто снова почувствовал себя этакой медиаперсоной, как после возвращения в Миасс в марте 2014-го! Ответы на бесконечные вопросы о здоровье и «врастание» в школьный режим.

Рая? Держится подчёркнуто высокомерно и равнодушно. Но остаться после уроков, чтобы разобраться с алгеброй, не отказалась. Разумеется, в присутствии Богдановой. Будь я прежним, четырнадцатилетним Мишкой Карасёвым, я всё воспринимал бы за чистую монету и переживал. А теперь — едва удерживаюсь от того, чтобы не перейти грань в шуточках и подколках. Мне она теперь просто приятна как симпатичный ребёнок, едва начавший взрослеть. Анекдоты, приколы, каламбуры. Не выдерживает:

— Ты такой весёлый стал.

И тут же:

— А ты правда хочешь, чтобы я на праздники к Ольге в гости приехала?

Тон равнодушный-равнодушный! И Богданова ехидно на меня поглядывает.

— Очень рад буду, если приедешь. Ты же у нас на Зелёной Роще ещё не была, мы тебе много чего интересного показать можем. Если отец разрешит, даже по окрестностям на мотоцикле покатаемся.

— С Ольгой вместе? Втроём? У вас мотоцикл с коляской, что ли?

— Да нет, обыкновенный «Восход». Но что-то мне подсказывает, что ей тоже будет, с кем покататься, — смеюсь я. — Так что, скорее всего, вчетвером.

Директорская дочка из-за намёка на толстые обстоятельства её отношений со Штерном недовольно поджимает губы, но молчит.

— Я подумаю…

Я не сказала «да», милорд. Но не сказала «нет»!

— А ты какие-нибудь стихи в больнице написал?

Я покачал головой.

— Не до того как-то было. У меня ведь позавчера был первый день, когда голова не болела. И не знаю, смогу ли я теперь что-нибудь написать.

Это точно! Строчить детский лепет с рифмами «любовь-морковь» и «пакля-рвакля» меня «не греет», а что-то более серьёзное… Не испытываю ни потребности, ни возможности.

Комментарий «жаль» произносится с таким деланным высокомерием, что меня раздирает смех.

— Я, пока в больнице, решил фантастический роман написать. Про юношу-рыцаря и принцессу.

Эх, придётся мне в пятый или шестой раз переписывать «Сын своего отца»! Или просто распечатать книгу на лазерном принтере? Только, блин, как тогда отмазаться от того что она опечатана «типографским способом»?

— Фантастическую? А причём тогда рыцари и принцессы?

— Ну, понимаешь, там межзвёздный пассажирский лайнер потерпел аварию, люди спаслись, но у них деградировала промышленность, и они скатились к средневековому уровню общества. А рыцарь ещё и немножко колдун…

— Ну, это ты, наверное. А принцесса?

— Если хочешь, могу сделать её похожей на тебя.

Лыбу удержать не получается.

— Вот ещё! — фыркает одноклассница.

И сразу же за этим:

— Дашь почитать?

— Рай, это будет очень нескоро. Я же книжку только-только задумал, а она будет большой, — развожу я пальцы до толщины почти «Войны и мира». — К осени, скорее всего, только примерно четверть смогу написать…

Чего я к ней так прицепился, если воспринимаю её всего лишь как симпатичного ребёнка? Так ведь, блин, и влюбить в себя девочку можно. Вовсе не из-за каких-либо педофильских наклонностей. Мне нужно, чтобы через два года Муртазаева не наделала фатальных ошибок. Даже ценой её разбитого юного сердечка. За счёт молодости сердечные страдания быстро «замаскируются» новыми впечатлениями, новыми увлечениями. И я самоуверенно считаю, что претендентов на новую любовь она будет сравнивать со мной, старым, пенсионного возраста дамским угодником.

В среду всё-таки поехал домой. Чтобы договориться с отцом о пятничной поездке в город. Ему надо предъявить билет «Спортлото» на оплату, а мне — встать на учёт «психа». Ну, и вообще мне с папой надо поговорить о том, как дальше жить будем. По-мужски поговорить. Ему на целый день отпрашиваться с работы, а мне прогуливать уроки. У психиатров ведь тоже за пять минут не обернуться. И это — не считая очередей. Имея на руках «талмуд» моей истории болезни с авторитетнейшими заключениями «светил» из Института Сербского, надеюсь, местные дохтура не станут запирать меня в «дурку» для наблюдения. Тем более, эта самая «дурка» находится вовсе не в Миассе, а аж под Челябинском.

6

— Пап, нам нужно будет переезжать в Атлян.

С «психовскими» делами мы расправились к середине дня. А поскольку время — ни туда, ни сюда, ни ему на работу не успеть вернуться, ни мне на уроки, гуляем по городу. А где самое лучшее место для прогулок? Правильно! Бульварная часть проспекта Автозаводцев. В восемьдесят четвёртом улицу расширят для того, чтобы по ней могли проезжать троллейбусы, чудесные тенистые тополя вырубят, а лавочки вдоль центральной дорожки бульвара снесут. Да, сейчас ещё не лето, смолистые почки на тополях только-только набухают, но сидеть тут всё равно приятно. В том числе — из-за запаха этих самых почек, почти не «разбавляемого» выхлопными газами главной магистрали города. Машин-то в Миассе пока не очень много.

— Это ещё зачем?

Отец с 1940 года жил в Урал-Даче, куда перебралась семья деда после того, как закончился срок заключения, полученный во врем раскулачивания. По сути дела, просто перевалила с северо-западного склона Главного Уральского хребта на юго-восточный. В общем, если не считать службы на флоте и полутора лет жизни в Миассе, всю жизнь прожил в горной тайге. А тут я предлагаю ему бросить нашу красотищу, чтобы перебраться в большой посёлок.

— Во-первых, обрати внимание на то, что творится в Зелёной Роще. Просто присмотрись: люди ведь потихоньку начали спиваться. Если бы не хозяйство, то всё происходило бы ещё быстрее. Им просто нечем заняться, вот и пьют. И чем дальше, тем больше пить будут. Вы-то с мамой не большие любители этого дела, поэтому вас уже начинают считать белыми воронами. Молодёжь вся уезжает в город. Учиться, работать на крупных предприятиях. Лет десять, и половина населения в посёлке уйдёт на пенсию. Во-вторых, мне через два года заканчивать школу, и тоже поступать. Только с Зелёной Рощи на учёбу в Миасс не наездишься.

— Уже решил, куда поступать?

— Я бы, конечно, в институт хотел, но ведь мама на дыбы встанет, в Челябинск меня не отпустит. Особенно — после случившегося. Вот я и подумал, что лучше будет в Электромеханический техникум на Машгородке. Его недавно открыли, распределение на военные предприятия. Плюс специальность — очень востребованная в ближайшие годы, электроника и радиотехника. А после него можно и в вечерний институт.

— Так может, тогда лучше к тому времени сразу в Миасс переезжать? — задумчиво пробормотал папаня.

— Нет, пап. Тут, понимаешь, какое дело? К тому времени, когда я начну учиться, техникуму станут выделять места в общежитии. Но только тем, у кого не миасская прописка. А по окончании, как молодому специалисту, мне в течение трёх лет могут дать квартиру. Но, опять же, если я не прописан в Миассе. Может, только однокомнатную, а может, если успею жениться, и ребёнок появится, даже двухкомнатную.

Врать родителям нехорошо. Вот только жениться я не собираюсь ни до получения квартиры, ни несколько лет после этого. Да и может так случиться, что к моменту «решения квартирного вопроса» я буду очень далеко от Миасса. Но кое какие «долги предыдущей жизни» отдать я просто обязан! Минимум — добиться того, чтобы мой отец не оказался вечером 9 апреля 1983 года на участке автодороги от миасской улицы Труда до посёлка Ильменского заповедника. И самое простое — сделать так, чтобы наша семья переехала не в тот посёлок, а в Атлян.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Интересовался, — пожал я плечами.

— Интересовался… И всё уже спланировал. Даже за нас. Не каждый взрослый так может.

Дык! Не каждый взрослый и будущее знает!

— Только где жить в этом Атляне?

— Так ведь и переезжать не завтра! Я думаю, надо купить какую-нибудь развалюху. Не очень далеко от центра, лучше — не на горе. Снести её ко всем чертям, а на её месте построить большой, хороший дом, чтобы вам с мамой и на пенсии с ним не маяться. С водой, с водяным отоплением, с гаражом, с тёплым туалетом и ванной. Пусть, как ты считаешь, в строительных делах у меня и руки из жопы растут, но ЧТО строить, я соображаю.

— Думаешь, легко дом построить? Вспомни, сколько мы с баней маялись. А дом даже по площади надо рубить раза в четыре больше! Денег-то сколько на это уйдёт!

В четыре раза… Щас! А шестьдесят-семьдесят квадратов вместо девяти или десяти, как наша баня, не хочешь?

— Тебе сколько на него надо? Десять? Пятнадцать? Двадцать тысяч? Сделаю я эти деньги, и нам самим пуп рвать не потребуется — людей наймём. И строить его надо не из брёвен, а из бруса. Это — почти как из кубиков лепить: концы брусков рубить «в лапу», а между ними только мох прокладывать, никакого желобка вырубать не нужно.

— «Сделает» он деньги! Умный какой!

— Четыре или пять лотерейных билетов на одну выигрышную комбинацию, и всё. Только потом придётся эту лавочку прикрыть, чтобы не привлекать к себе внимания. А пока до этого не дойдёт, в каждом розыгрыше я буду по три-четыре номера «угадывать». Чтобы люди привыкли, что мы удачливые. И после этого супер-выигрыша тоже пару лет придётся по мелочам баловаться. Я на два года вперёд все выигрышные номера каждого тиража знаю.

Ворчит. Не верит. Дошло и до моих строительных заявок.

— Туалет тёплый, ванна, водяное отопление… Губёнки раскатал!

Курить он бросит будущей зимой после того, как переболеет пневмонией. А пока нервно затягивается «Беломориной», выпуская при этом густые клубы сизого дыма. На удивление, мне, суперзаядлому курильщику, после трёх недель в больницах, курить совсем не хочется. Никотиновой ломки не испытывал, поскольку Мишка Карасёв до ранения не курил, а с психологической я справился в дни болезни.

— А ты забыл, как это у дяди Данила в Уфе сделано? Бак в печке, трубы по дому разведены. Скважину пробурил и поставил насос — вот тебе и вода в доме. Яму на задах огорода вырыл, щебня насыпал в неё, вот тебе и слив из отапливаемого туалета. Надо будет, и говновозку из колонии раз в год можно будет пригнать.

Есть такая буква. Сортиры в детской колонии обычные, типа «дырка в полу», и из выгребной ямы всё «богатство» периодически откачивается и куда-то вывозится.

— А корова? А покосы?

— Пап, ну я же сказал: это будет через два года. Лучше даже осенью, чтобы мы на Зелёной Рощи успели сена накосить. То есть, у нас на решение этого вопрос целых три года! И работу к этому времени можно будет найти, и всё остальное, вроде получения прав, решить. Я, кстати, к тому времени тоже постараюсь сдать на права.

Ещё одна болезненная тема. Из Зелёной Рощи до Миасса за тридцать пять вёрст не наездишься, чтобы обучиться в автошколе, а потом сдать экзамен. Вот и поддался мой батюшка на авантюру. У дедова двоюродного брата, живущего в соседнем районе, появилась возможность «организовывать» «левые» водительские удостоверения. Не бесплатно, разумеется. Но кто-то троюродного деда «слил», и он «загремел под фанфары». Получил, правда, всего год условно, но все выданные им «права» конфисковали, а их владельцев оштрафовали. В Атлян же, насколько я помню, время от времени приезжает выездная комиссия из ГАИ, и к десятому классу многие мои одноклассники уже спокойно рассекали на мотоциклах, имея на руках заветный документ.

— И не только на мотоцикл, но и на машину. Тебе, кстати, тоже надо будет их получить.

— А ты помнишь, что машину можно водить с восемнадцати?

— Помню. Но можно сдать в шестнадцать, а в правах сделают отметку, когда эта категория «откроется».

— Думаешь, это так просто — рулить на машине? Учиться и учиться надо! Думаешь, сможешь?

Эх, папуля! Ну, не могу я тебе рассказать, что в предыдущей жизни я за рулём «съездил до Луны и обратно». Если по километражу считать.

— Так ездил же уже. Сергей Колосов, когда я на его Урале с полуприцепом половину дороги от Урал-Дачи до Зелёной Рощи проехал за рулём, мне прямо сказал: «Шофёром будешь». Не веришь, так давай, когда дядя Ваня или Герасим в гости к деду приедут, попросим, чтобы проэкзаменовали.

В общем, выложил свои наполеоновские планы. Никакой конкретики в ответ не услышал, но на это я и не рассчитывал: слишком уж смело, пусть обдумает то, что я на его голову вывалил. И пусть привыкает к тому, что мыслю я уже вовсе не детскими категориями. Тезис об «изменении личности вследствие поражения мозговых тканей» — отличная штука!