Попаданка ледяного дракона

Глава 31

Саран сидит у стены, склонив голову на сложенные на коленях руки. В последний момент король Элемарр замечает миску с нетронутым мясным пюре и перешагивает её. Отчаяние, сквозящее в позе Сарана, даёт королю небольшую надежду на то, что удастся договориться.

Договориться – король Элемарр согласен даже на это, а не только на безоговорочное подчинение сына.

– У меня для тебя отличная новость, – Элемарр останавливается в трёх шагах от Сарана, не решаясь подойти ближе.

Тот неохотно поднимает голову. Его роскошные белые волосы висят, точно пакля, на бледном лице ярко выделяются потемневшие глаза. Мелкие блики в них придают им сходство с чёрными звёздными стенами. Король Элемарр отступает на шаг, ужасом во всём его теле отдаётся мысль: что, если Саран обезумел, и рассудок никогда к нему не вернётся? Как тогда управлять им, как добиться от него продолжения рода?

– Завтра родовой артефакт найдёт тебе избранную, – король Элемарр произносит это уверенно, хотя знает, что после двух неудачных отборов… всё очень плохо для них: если и после третей попытки у Сарана не появится избранная, он потеряет право наследовать престол, и тогда всласть их рода над Озараном пошатнётся.

Тогда королю придётся убить жену Инрризу, исчерпавшую возможности к рождению детей, ведь только после смерти избранной артефакт выберет и усилит следующую – это их плата за невероятную магическую силу, за звание правящих: два-три ребёнка предел для такой пары. А убить избранную – всё равно, что отрезать руку или вырвать сердце. Пусть она не истинная пара, но всё равно это слишком больно, почти невыносимо.

Пересохшие губы Сарана медленно двигаются:

– Я… здесь… так долго?

– Отбор перенесли, – милостиво отзывается король Элемарр. – Аранские уверены, что Культ готовит на ваши с Арендаром отборы какую-нибудь гадость, поэтому хотят провернуть всё раньше и без обычной торжественности.

Дракон, лишившийся избранной, должен радоваться возможности заполнить эту пустоту в сердце и душе, но Саран к известию о подарке судьбы равнодушен. В его остекленевших глазах не меняется ничего. И король со всё большей тревогой ожидает ответа.

– Не пойду, – Саран опускает всклокоченную голову на руки.

– Ты хочешь, чтобы я тащил тебя на отбор в цепях?

– Если ты так решил, ты это сделаешь, – голос Сарана глух и безразличен, – делай, что хочешь, а сам я не пойду.

Гнева перекашивает лицо короля Элемарра. Он задерживает дыхание, чтобы не закричать, стискивает кулаки, чтобы не ударить. «Это бесполезно, – повторяет про себя. – Криками и побоями я сейчас лишь покажу своё бессилие». Король Элемарр судорожно выдыхает. Презрительно выговаривает:

– Значит, на отбор ты отправишься в цепях.

Развернувшись к Сарану спиной, шагая к двери, он чутко прислушивается, ожидая нападения. Уловив колебание воздуха, отскакивает, ударяя наотмашь. Сарана отбрасывает, он со скрежетом тормозит когтями об пол, скалится. Теперь король Элемарр выходит спиной вперёд, не отводя взгляда от его безумных глаз.

И даже заперев дверь Элемарр не выдыхает с облегчением.

«Тут понадобятся не только цепи, – размышляет он, поднимаясь по тёмным ступеням. – Но и снотворное, и связывающие заклинания… он настоящий дракон».

Империя Эрграй, пригород Нарнбурна, зона влияния Академии драконов

Весь вчерашний день я долбила вырытый амфитеатр одиночными чёрными лезвиями. Как только разносила его земляные стены, блеклолицый, сероволосый маг восстанавливал их и каждый раз всё сильнее уплотнял камнями. Мои навыки владения Семиглазкой увеличивались пропорционально его стараниям, так что вечером я особо сильным ударом разнесла не только проложенную камнями землю, но и стену вокруг парка.

Свобода, соблазнительно показавшаяся в прорехе полями и далёким лесочком, была недосягаема: отец, как всегда, наблюдал за тренировкой. Осмотрев разрушения, кивнул:

– Молодец. На сегодня достаточно. Завтра переходим к следующему этапу.

«А за хорошее поведение он меня напротив кровати поставит?» – канючила коса.

На переведённый отцу вопрос он ответил:

– Только если глазами к стене.

«Это нечестно», – взвыла Семиглазка.

Но, полежав ночь за ширмой в спальне отца, на следующий день она, в надежде увидеть его обнажённым, опять была готова к свершениям. Мои уверения, что ничего особенного под одеждой нет, пыл Семиглазки не охладили.

Сегодняшняя тренировка, впрочем, оказалась куда менее утомительной, чем предыдущая: концентрация удара в одно лезвие получалась на автомате, а суть нового этапа состояла в том, чтобы использовать для удара не свою магию, а магию сторожащих дом чудовищ.

Мне и делать почти ничего не пришлось: Семиглазка взяла на себя поглощение и аккумуляцию магии, мне оставалось только повторять за ней, а магу земли – наворачивать всё более мощные укрепления, которые мы раз за разом сносили.

Магия, в общем, оказалась сродни любому другому виду спорта: сначала ты повторяешь-повторяешь-повторяешь, потом делаешь, не задумываясь. Только тут надо ориентироваться не на физические ощущения в мышцах, а на движение магии внутри тела. Но это ощущение похоже на ощущения от физических упражнений, когда следишь за ними, чтобы выполнять всё правильно…

Такие мутно-устало-просветлённые мысли ползут в голове, пока я мою под душем голову и неожиданно измученное тело. Усталость, монотонность льющейся воды, неспешные размышления – всё это расслабляет, вытравливает ощущение угрозы. Я наблюдаю за стекающей по дну ванны пеной. Пена мерцает, как снежинки… Как хорошо было, когда вокруг лежал снег и рядом был Саран. Мы сидели с ним в воде, и казалось, мира вокруг нет, никого нет, кроме нас. Он касался будто не только тела, но и души.

Невыносимо, до боли в сердце хочется прижаться к Сарану, оказаться в объятиях, услышать его голос, и даже просто молчать с ним.

Спазм сдавливает горло, меня всю сотрясает, слёзы неудержимым потоком проливаются на лицо. Их так много-много, нескончаемых, горьких. Крик нарастает в груди, рвётся наружу пронзительный зов, невыносимое желание во все лёгкие прокричать: Саран!

Затыкаю рот ладонью. Дрожь продолжает колотить тело не только от ломающего волю желания немедленно увидеть Сарана, но и от осознания, что бешеный всплеск эмоций мог передать мысли о нём отцу.

Тихо-тихо-тихо. Сосредотачиваюсь на текущей воде, на её шуме. Считаю. До ста. До двухсот. До тысячи. Дальше. Чётко представляя цифры, думая только о них, пока дыхание не приходит в норму.

Нельзя думать о личном.

Нельзя думать об истинных желаниях.

Я должна думать о том… что отец не так плох, и Орден-Культ не так ужасен, о том, что мне не к кому и некуда бежать – только так можно усыпить его бдительность.

Только так есть надежда поймать удобный момент и сбежать.

Но, понимая важность очищения мыслей, вытравить тоску по Сарану и надежду на удачный побег так сложно, страшно, почти невозможно. Я мысленно пою песни, до боли скоблю себя мочалкой, повторяю стихи, восстанавливаю в памяти обрывки из учебника Ордена, из книг в библиотеке Лаэра. Думаю о драконе, которого мне то ли надо, то ли не надо побеждать, об Академии, Ордене, дуэли отца с Огемаром.

И под давлением мыслей опасные воспоминания и надежды тонут, уходят на самое дно сознания – туда, где, надеюсь, отец никогда их не найдёт.

Волосы после неистовых намыливаний встрёпаны ужасно. Ополоснувшись, промокнув тело полотенцем и накинув тёплый халат, выхожу в неосвещённую комнату, на ходу с трудом распутывая влажные пряди. Устраиваюсь у трюмо и берусь за расчёску.

Непонятная тревога наполняет меня, сжимает всё внутри, царапает сердце. Заставляю себя приводить волосы в порядок, но единственное, чего хочется – бежать. Сорваться с места и бежать без оглядки. Это желание удушает, одуряет настолько, что не сразу осознаю – это из-за музыки.

Тревожно-надрывно-печальная струнная мелодия просачивается сквозь ставни в мою спальню, сжимает сердце и проникает в мозг, наполняя его первобытным ужасом. На несколько мгновений лишаюсь способности дышать – так сдавливает рёбра невыразимой тоской, болью, мукой. И по щекам быстро-быстро текут казалось пересохшие слёзы.

Что это за музыка? Зачем она здесь? Кто играет её и с какой недоброй целью?

Всхлип вырывается из груди. Отбросив расчёску, отскакиваю от трюмо. Дышать невозможно, паника гонит прочь из комнаты.

В доме темно. Удушающе.

Прочь! Бежать!

Протяжные стоны струн бьют по нервам, в спину, в сердце, разрывает голову изнутри.

На полу возле лестницы темнеет скорчившийся человек. Лакей. Хнычет, уткнувшись в сгиб локтя.

Перелив струн бьёт под колени, я падаю на паркет. Холод гладкого дерева доходит до кожи будто издалека. Тело слушается плохо.

Медленно, с трудом переставляю руки и ноги всё ближе к мужчине. Язык заплетается, но я выдавливаю слово за словом:

– Что случилось? На нас напали?

– Хозяин, – подвывает лакей (тот самый, что принёс мне еду в первый вечер) и шумно всхлипывает, трясётся всем телом. – Они убили его, убили. Назвали предателем и убили. Он сам… сам взял нож. Смотрел на них и перерезал себе горло. Медленно. Он запрещал держать в доме слишком острые ножи, будто предчувствовал, и ему пришлось так долго себя резать… и все, все кто сопротивлялся, все они резали себе шеи так медленно…

Лакей заходится в крике.

Отшатнувшись, прижимаюсь к стене.

Бежать. Отсюда надо бежать.

Проклятая мелодия продолжает бить в мозг, в сердце. Ужас подкатывает комом к горлу.

Бежать!

До крови закусив губу, ползком продвигаюсь дальше. Лестница. Пилястры. Держаться за них. Ступень за ступенью. Руки подгибаются, и я скатываюсь вниз, едва удерживая подбородок над ступенями. Даже когда внизу стукаюсь им об пол, не больно. Просто страшно.

Возле дверей с химерами лежат ещё два лакея. Один затыкает уши, другой бьётся лбом о стену.

Да что за музыка такая?

Заткнув уши, поднимаюсь. Мелодия вибрацией проносится по позвоночнику, вгрызается в мозг. Бежать! Бросаюсь к двери, налетаю – заперта. Прочь отсюда. В темноту коридора. Через гостиные. Бежать! Сшибая столики и вазы. Бежать! Там, впереди, должна быть веранда и выход в сад, там двери из стекла – их можно разбить стульями.

Музыка ударяет под дых. Но я иду вперёд, двигаюсь, бреду. Натыкаюсь на дверь. За ней, кажется, и должна быть веранда.

Толкаю.

Сердце словно вырывают – так сокрушает вдруг ставшая громкой музыка. Вскрикнув, падаю на пол.

И страшная музыка прерывается.

Меня трясёт. Колотит так, что костяшки выстукивают на паркете дробь. Пахнет вином и сладким. Вином больше. Под столом пустые бутылки. Рядом – ботинки. На широкой софе кто-то сидит. Скашиваю взгляд: отец. Бледный, растрёпанный. Рубашка расстёгнута так глубоко, что видны жуткие шрамы на границе рёбер.

На коленях у него длинный струнный инструмент. Кажется, цитра.

– Похоже, я немного увлёкся. – Подавшись вперёд, отец берёт со стола початую бутылку и выливает остатки в бокал. Отпивает. – А ведь это просто музыкальный инструмент, он и в подмётки не годится моему сладкоголосому призванному, растоптанному и уничтоженному.

Говорит он вроде ровно, но глаза блестят, щёки раскраснелись. Понятно теперь, почему он мои мысли не просматривал – просто пьян.

– О чём ты говоришь? – медленно приподнимаюсь.

Голова кружится, но сесть удаётся.

– Я говорю о том, что эти отвратительные драконы уничтожили мою призванную цитру. Инструмент, как твоя Семиглазка. – Отец снова прикладывается к бокалу. – Моя верная подруга, скрашивающая одинокие вечера.

Поглаживает струны, они отзываются нервным трепетом. В моё сердце будто иглы вгоняют.

– Почему от твоей музыки так… плохо.

– Плохо! – Отец щёлкает пальцами, из следующей бутылки выскакивает пробка. – Вот именно: плохо. Я люблю играть. Музыку люблю. Но я бард разрушения, и если начинаю играть… – Скривившись, покачивает рукой из стороны в сторону. – Ты видела. Птицы дохнут, насекомые мрут, молоко киснет, существам страшно. Даже на Земле, там, где у меня не было ни капли дара, моя музыка разрушала.

– Тебе стоит поменять хобби, – отодвигаюсь подальше. Мышцы ломит, словно меня побили.

– Ты не понимаешь: бард – это дар. Это связь с музыкой. Она нужна мне, даже если разрушает. – Отец отпивает прямо из горлышка. – Это зуд в кончиках пальцев, это страсть, это жизнь, дыхание. Ты не поймёшь, у тебя никогда не было склонности к музыке…

– Да поняла я, что бракованная! – Тело болит, но я нахожу силы подняться. – Ничем тебе не угодила! Петь не умею, даром твоим не обладаю, крови неблагородной.

– Я бы не женился на чистой простолюдинке, – отец мотает головой.

– Ой, да замолчи! – топаю босой пяткой.

– Не смей так со мной разговаривать!

– Раньше надо было воспитанием моим заниматься, дурак! – шлёпаю к двери. – Тебе плевать было на мои проблемы, и мне на твои плевать, так что не жалуйся, что у тебя дар какой-то корявый…

– Хороший у меня дар! – Отец ударяет по струнам, и мой позвоночник пронзает боль. – Я даже дракона сломать могу. Точнее, мог, когда было призванное оружие.

Придерживая ноющий крестец, выхожу и хлопаю дверью.

Нет, ну надо быть таким эгоистом! Собирается сунуть меня в пасть какому-то старому дракону, а переживает о том, что ему играть не для кого, потому что разрушительно получается.

Снова открываю дверь: отец пьёт из горла бутылки. Заметив меня, давится вином, от кашля сгибается пополам. Я строго напоминаю:

– Так, мне надо отдыхать и набираться сил перед завтрашней тренировкой. Не вздумай играть, а то сдохну от твоего творчества, и некому будет Академию разносить!

Ошалелое выражение его лица бесценно.

Снова хлопаю дверью.

По большому счёту, это я там должна сидеть и упиваться, жалуясь на жизнь, а не он.

Одно хорошо – в таком состоянии папаша, похоже, не слишком силён ментально.

В холле никого нет. Слуги, получив свободу, разбежались.

Только лакей, поведавший о судьбе прежних хозяев, сидит на лестнице. Заметив меня, прижимается к пилястрам.

Проходя мимо, шепчу:

– Я никому не скажу.

Вместо спасибо – облегчённый выдох.

Если чудовищ в саду нет, можно попробовать прихватить лакея, как я прихватила Эзу, и с его помощью сбежать.

Едва оказавшись в тёмной спальне, приникаю к стеклу: по газонам скользят чёрные тени. Одна тварь оборачивается ко мне, её глаза вспыхивают алым.

Побег отменяется.

Хотя есть вариант – забрать Семиглазку и с её помощью всех их порубить.

«Семиглазка, – мысленно зову я. – Где ты?»

«За софой».

«Какой?»

«На которой твой прекрасный отец употребляет в отношении тебя не самые лестные выражения… А где он научился так ругаться? Он же аристократ!»

Вот отец… хоть и пьёт, а всё равно меня сторожит.

Ненавижу.

С этой недоброй мыслью залезаю под одеяло.

Может, подождать, когда отец уснёт? Только бы Семиглазка не закатила скандал, что сбегаем от её любимчика.

***

Солнечный луч лежит на стене с узорными обоями. Золотой такой, яркий. Явно не утренний.

Проспала.

До глубокой ночи ждала, когда отец напьётся и уснёт, и уснула первая.

А ведь такая возможность была!

Сев на постели, обхватываю голову руками. Тренировочный костюм, надетый в надежде на побег, весь измят.

Что делать-то? Совсем не хочу лезть в Академию и сражаться, а хочу к…

Так, стоп всяким непозволительным мыслям.

Надо просто взять себя в руки, а там как-нибудь всё образуется.

Потянувшись, зевая, пробираюсь по холодному полу к окну.

Хищные твари бродят по газону. По дорожке сюда кто-то бежит.

Сонливость как рукой снимает, я прижимаюсь к стеклу: бегущий к входу мужчина несёт за собой парящий в воздухе сундук. Твари его пропускают.

Что-то явно происходит!

Едва мужчина врывается в особняк, внизу поднимается шум. Бросаюсь к двери. В коридоре шум громче, какие-то бессвязные выкрики.

– Да тихо ты! – сипло рявкает отец.

Свесившись с перил лестницы, я оказываюсь над его растрёпанной светлой макушкой. Бледный посетитель, от волнения чуть не прыгающий перед ним, заикается:

– Р-рань… р-рань…

Отец выставляет ладонь, и мужчина вдруг успокаивается. Кашлянув, чеканит:

– Отбор перенесли. На сегодня. Родовые артефакты почти в Академии.