Попаданка ледяного дракона

Глава 3

Возница спрыгивает с козел, качнув телегу.

– Ну, ладно-ладно, сдаюсь, – идя вдоль борта, бормочет он и откидывает полог. – Везу я кое-что интересное.

Застывает всё, даже сердце не бьётся. Отец – сжатая, готовая броситься на врагов пружина. Возница залезает в телегу, но к нам не подходит. Стукается дерево о дерево.

– Вот, – пыхтит возница, чем-то задевая бочки. – Нога копчёная. Свежая. Мясо – пальчики оближешь. Угощайтесь.

– Другое дело, – крякает его собеседник. – А чего ещё предложить можешь?

– Ну, имейте совесть: должен же я жёнушке что-то достать, а то она меня поганой метлой из дома выгонит, придётся на сеновале ночевать. Войдите в положение.

– Что у тебя там? – не унимается бас.

– Вторая нога.

– А выпить?

– Чего не возим, того не возим. Котомка муки есть ещё. Надо?

Повисает тягучая пауза, в которую я осознаю, что сердце всё же бьётся и даже норовит выбить барабанные перепонки.

– Ладно, проезжай, – милостиво разрешает охранник. – Но в следующий раз держи в голове, что мы тут стоим голодные.

Бас поддерживают лающим смехом, а возница, кряхтя, вылезает из крытой части телеги и, прикрыв полог, возвращается на козлы.

Что-то поскрипывает, телега трогается. Мерный цокот копыт обещает спасение. Неужели всё? Цокот продолжается, мы едем, едем, едем… уже и отец отпускает меч, валится рядом со мной на мешки и выдыхает.

Меня слегка трясёт, в душной темноте зябко. Обхватив себя руками, пытаюсь сдержать нервную дрожь. От усталости даже вопросы в голову не лезут, просто хочется на свежий воздух и чтобы уверили: ты в безопасности.

***

Лёгкое покачивание, плеск, голоса… Ломота в мышцах, словно на камнях спала. И запах специй – острый, слишком сильный. Матрац комковатый, не мой.

Воспоминания об отце, о переходе, носатом Малри и телеге – как ожог. Распахиваю глаза: в голубоватом сумраке светятся пять красных глаз на чёрных стебельках, уходящих под моё лицо.

– А… – распахиваю рот закричать, но дыхание перехватывает.

Глазки испуганно моргают. Один направляет зрачок на источник голубоватого света над моей головой, другой разворачивается к ногам.

Ощущение скольжения и плеск воды усиливаются. Зажмурившись, досчитываю до десяти, но когда поднимаю веки, красные глазки на стебельках по-прежнему беззастенчиво меня рассматривают.

Приподняв занемевшую руку, ощупываю лежащее на моей груди тёплое шелковистое нечто – основание стебельков. В ответ красные глаза довольно жмурятся.

Я, наверное, сошла с ума. Даже если не сошла, то всё равно рехнулась.

Наверху грохочут шаги. Кто-то прикрикивает. Скрип и шелест. Дёрганая вибрация проходится по тесной комнатке, в которой я лежу на пропахших специями тюках.

Это трюм – вдруг понимаю я. В борт плещется вода, скрипят снасти.

Вновь гремят шаги, глухой удар, шаги стучат ближе. Глазки ныряют под жилет, просачиваются под платье и блузку, растекаясь по телу щекотным теплом.

А я притворяюсь спящей за миг до того, как дверь распахивается.

– Витория, просыпайся, – велит отец. – Нам пора.

Приподнявшись на локтях, заглядываю в его возбуждённое, раскрасневшееся лицо.

– Куда?

– К друзьям. Нас накормят, дадут одежду поприличнее и документы, чтобы ехали не как простолюдины.

– Зачем?

– Меньше шанс, что нас досмотрят. Поднимайся скорее, тогда успеешь перекусить.

– А как я оказалась здесь? – кричу ему в спину.

– Ты уснула, я перенёс, – отец утопывает наверх.

Торчать здесь глупо, так что через пару минут выбираюсь на маленькую палубу. Утренний воздух вгрызается в лицо и ладони бодрящим холодком. Оглядываю парус, снасти, двоих переговаривающихся у борта матросов и спину седого мужчины на носу судна. Наш кораблик скользит по мутной широкой реке, всё ближе подгребает к берегу, утыканному лодками и косыми хибарами. Тут и там поднимается дым, но дышится легко, сразу чувствуется – здесь нет миллионов автомобилей, заводов и фабрик, ТЭС и прочих экологически вредных вещей.

Халупы сменяются домами поприличнее, когда, наконец, подходит отец, протягивает каравай с куском сыра.

– Когда ты всё расскажешь? – Надламываю корку и вцепляюсь в мякиш.

Хлеб жестковат, но вкус непривычно насыщенный, как и у сыра. Кажется, не ела ничего вкуснее.

– Когда останемся наедине. Сейчас надо подготовиться к путешествию.

Отец, жуя кусок сыра, странным взглядом провожает плывущие мимо домишки, причалы, качающиеся возле них судёнышки. Глаза его влажно блестят.

– Ты правда отсюда? – бормочу перед очередным жадным укусом. – Как оказался на Земле?

– Случайно, – снисходит до ответа отец, отщипывает кусок сыра и щурится. – Повезло, что успел попасть в канал схождения миров.

– И ты… волшебник? – С какой-то болезненной остротой вспоминаю, что мне обещали магию, и существо на мне тревожно шевелится.

– Был. И надеюсь снова им стать.

– А как такое возможно? Ты перенапрягся или что?

– Помнишь шрамы у меня на животе? – он звонко хлопает себя под пупком.

– От медвежьих когтей?

– Да. – Отец щурится сильнее. – Только ударил меня не тупой зверь, а медведеоборотень, ещё и магией подпалил так, что повредил источник, погасил его. Это как руки или ноги оторвать – медленная пытка. Поэтому вернуться я не мог: манок, который нас сюда перенёс, появляется редко. Лишь одарённые магией могут ощутить его зов, войти в канал схождения, а пятнадцать лет назад, на прошлое схождение, я уже пустой был, как мёртвое дерево.

Меня снова обжигает яркими, но непонятными эмоциями.

– И ты прошёл с моей помощью?

– Да.

– Зачем этот манок?

– Ловят магов из других миров, чтобы поработить их, использовать магию в своих целях. Если бы ты находилась вдали от того манка, для тебя возник бы свой манок, и тогда скрыть наш переход было бы невозможно.

– И как тебе удалось узнать, где будет этот манок?

– Я ментальный маг. Был. Схождение происходит не мгновенно, связь между мирами уплотняется постепенно, и я пытался кого-нибудь позвать. К счастью, ментальная магия зависит не только от магического источника, иначе у меня ничего бы не получилось. Я звал, звал и, наконец, наткнулся на ментальный образ Малри. Он держал связь с нашими иномирными друзьями, уловил мой крик о помощи и усилил. Так я связался со своими и узнал, в какую зону сориентирован манок. Позже получил точные координаты.

– А та девушка, блондинка? – мне не по себе. – Что с ней будет?

– Вынудят подписать контракт, наденут ограничивающий браслет, обучат простейшим заклинаниям и заставят отрабатывать обучение и кормёжку у хозяев.

– Каких хозяев?

– Драконов.

Икнув, перевожу взгляд на берег: плотно натыканы деревянные склады, вертятся деревянные краны, суетятся грузчики с тюками и ящиками.

– Драконов? – пробую привычное фантастическое название на новый вкус.

– Да, драконы здесь всем заправляют. Мерзкие самовлюблённые ящерицы. – У отца подёргивается губа, взгляд холодеет.

Снова растерянно смотрю на берег, но не вижу драконьих следов. И в небе тоже.

– А они большие? Крылья у них есть?

– Размером с двух-трёх этажный дом, бронированные, крылатые, с огромным магическим резервом. Человека им перекусить или раздавить – раз плюнуть.

Мороз по коже: настоящие чудовища, а не герои романтических сказок.

– И ты с ними поссорился? – тихо предполагаю я. – Дорогу им перешёл?

– Да.

Вот же ж! Батя как он есть: влезать в неприятности – наше всё.

Остро хочется постучаться головой о мачту. Но сзади кричат:

– Причаливаем к седьмому!

Болтавшие матросы бросаются спускать парус. С ленивым хлопаньем ткань складывается, открывая вид на растянувшийся на берегу город. По размеру его площади он кажется огромным, но у домов от силы по несколько этажей, так что по земным меркам количеством населения он вряд ли дотягивает до города.

Матросы быстро справляются с парусом. Один уходит в трюм, второй у борта раскручивает верёвку.

– И что будем делать? – нервно интересуюсь я. – Помимо получения документов и одежды.

– Поедем к друзьям. Мне нужно восстановить магию, а тебе развить свою.

– Я тоже стану менталистом?

– Нет, – отец пристально меня оглядывает. – Лучше: магией Эёрана ты не пропитана, источник не инициирован, ты сможешь получить магию Бездны.

Звучит жутко. Особенно в восторженном исполнении отца, который никогда и ничем не восторгался.

– Что за Бездна? – потираю грудь и шевельнувшееся под пальцами существо. – И что за магия?

– Бездна – мир магии, в котором ей владеют все, а не только избранные. Магия Бездны для нашего мира уникальна, и если тебе удастся хорошо её освоить – сможешь сражаться с драконами на равных.

О да, я прямо всю жизнь мечтала с драконами на равных бодаться. Это шутка, если что. Так-то я хотела умеренно спокойную работу с восьмичасовым рабочим днём и адекватным начальством, соблюдающим трудовой кодекс.

– Пап, а вот эта часть про сражение с драконами на равных – это обязательно?

У него расширяются глаза и, думаю, не из-за непривычно ласкового обращения.

– У тебя есть уникальная возможность получить невообразимую власть! А ты не хочешь? Да любой эёранец горло перегрызёт за подобный шанс, но он есть только у тебя. – Отец нависает надо мной. – Витория, кем ты хочешь быть? Рабыней или хозяйкой своей судьбы?

Вспомнив, как меня не пустили на работу в день выдачи оплаты за испытательный срок, как околачивалась под дверью фирмы, как охранник выталкивал меня горячим потным пузом…

– Хозяйкой, – уверенно отвечаю я, но, представив битву с драконом размером с трёхэтажный дом, добавляю: – Только без фанатизма.

В глазах отца мелькает грусть, он отворачивается:

– Девчонка. Ты просто девчонка, не мужчина.

– Ну извини, меня не спрашивали, кем рождаться. – Вгрызаюсь в хлеб.

– Правее! – прикрикивает стоящий на носу седой мужчина. – Правее, идиот!

На причале загорелые люди в грязных штанах выкидывают багры, один ловит сброшенную матросом верёвку, и судёнышко с противным скрежетом притискивают к деревянному настилу.

Выскочивший из трюма матрос скидывает скрипучий трап. Отец быстро стаскивает меня в суетливо-пахучую толпу пассажиров и грузчиков на берегу. В жаркой потной тесноте, среди гомона, окриков «Посторонись!», запахов кислой капусты, помоев, смолы, в толкотне локтей, в ощущении обшаривающих меня почти невесомых рук, под женский крик: «Держи вора!» мне не до обид на оскорбительное для дочерей «хочу сына». Мне бы только идти, не поскользнуться на очистках, не упустить тянущую сквозь неизвестный мир руку. Потеряюсь – и не найдусь, я же без денег и документов. Сердце бешено колотится от страха.

Толпа кончается резко, словно кто-то провёл линию: здесь быть невыносимой давке, а там – забитой повозками улочке. Гигантские тюки, дрова, сундуки, ящики, снова тюки проносятся мимо, перекочевывают на телеги. Смешиваются хриплые голоса, смех.

И снова чудесная невидимая линия отсекает запруженную улочку на границе с широкой, почти свободной. Проносясь следом за отцом, едва замечая разномастные ворота высоких оград, пытаюсь понять, как такое возможно, что отец – не с Земли. Он же жил там, документы точно имел, работал иногда. Но… ни разу не слышала, где он учился, о школьных друзьях. Человек-одиночка. Не вспоминал он и детского дома, в котором якобы вырос…

Он вталкивает меня в дверцу в высоких деревянных воротах. Во дворике пахнет кипячёным бельём и сеном, смолой недавно наколотых дров. Сверху хрипло кричит старуха:

– Куда прёшь?!

Отец вскидывает руку:

– К хозяину за помощью. А тебе желаю свободной силы в беззвёздную ночь.

– Входите, – совсем иным тоном отвечает старуха.

Я словно в шпионской истории: явки, пароли. Отец заводит меня в тёмную прихожую, предупреждает:

– Не разувайся.

Тянет в коридор к лестнице, с которой спускается невзрачная женщина средних лет в старомодном платье. Она недоверчиво оглядывает отца, меня удостаивает лишь мимолётным взглядом.

– Мы отправляемся на вторую базу в Озаране, – поясняет отец. – Как аристократы. Подготовь её.

Женщина не трогается с места, но тут в другом конце коридора появляется старик и прикрикивает:

– Шевелись, Шух.

Пискнуть не успеваю, как Шух втаскивает меня в ванную. Только ванна здесь медная, водопровода нет. Ну ничего себе удобства! Не буду я раздеваться.

Шух замысловато двигает руками, и платье с меня соскальзывает само, а земная одежда сползает лишь наполовину. Чёрное существо поднимает стебельки с глазами, и женщина отшатывается. Её страх сменяется изумлением, а затем – восхищением, почти влюблённостью. Она так смотрит на меня, словно желает расцеловать. Вместо поцелуев она падает на колени:

– Повелительница вестников, какая честь, какая честь!

Сама бы я хотела знать, какая именно это честь.

***

Сбивчивые объяснения Шух проясняют немногое: сидящее на мне существо вроде как вестник Бездны, управлять ими может далеко не каждый. А раз оно сидит на мне, значит, я им управляю, значит, мне большое уважение и почитание.

Поэтому Шух, не сводя влюблённого взгляда с глазок на стебельках, моет меня магией, сушит тоже ей. Волосы от короткого прикосновения укладываются в сложную плетёную причёску.

С шёлково-кружевным бельём и чулками на поясе со старинными застёжками я кое-как разбираюсь сама, но с мягким корсажем и тяжёлым шёлковым платьем синего цвета снова помогает Шух. Она в восторге от того, как глазастик растекается по коже, незаметно прячась под платьем.

Туфли со шнуровкой на меня тоже надевает Шух. А вот серьги со своих скромных гвоздиков на выданные золотые капли меняю сама. И подкрашиваюсь тоже сама, хотя их палочки и кисточки неудобнее земных. Да и возиться с маленьким зеркалом тоже несподручно после мира, в котором метровые зеркала – обыденность.

Платье сильно шелестит. Посмотреть бы на себя в полный рост в образе леди позапрошлого века… но пока меня ведут к отцу, не попадается ни одного зеркала.

Проводив меня на этаж ниже, Шух указывает на дальнюю дверь:

– Кабинет там, леди. – Улыбается. – Пусть удача сопутствует всем нам, и скорее наступит беззвёздная ночь свободной силы.

Не знаю я, как отвечать на их пароли, поэтому просто киваю и улыбаюсь в ответ.

Крадусь к кабинету, прислушиваясь, но голосов оттуда не доносится. Я открываю дверь, и на меня обрушивается бодрый голос:

– …не достанешь, барон Дарион из Академии медвежьего носа не показывает, – брюнет в шёлковой тройке осекается.

Зеркалом, оценившим меня в образе леди, становится не стекляшка с серебряным покрытием, а восхищённый взгляд этого брюнета. Судя по всему, образ мне идёт.

Эх, тут что-то обсуждали, надо было под дверью подольше постоять, вдруг бы услышала что-нибудь полезное.

– Леди Витория, – брюнет, обогнув стоящего спиной ко входу высокого блондинистого аристократа, ухватывает меня за руку, прижимается губами к тыльной стороне ладони, слегка щекоча её аккуратной бородкой и усами. – Эрмил Хаст, счастлив знакомству! Это большая честь.

Этот холёный мужчина не сводит с меня взгляда больших тёмных глаз. Кудрявые волосы зачёсаны волосок к волоску, влажно поблескивают. Не сказать, что он писаный красавец, но есть в нём что-то чертовски привлекательное. И совершенно невозможно понять, какого он возраста: может быть тридцать, а может и все сорок.

Блондинистый аристократ разворачивается – и это мой отец. В сюртуке с вышивкой и шейным платком с булавкой он выглядит помпезно, и это идёт холодному, точёному лицу без единого изъяна. Вместе с одеждой в осанке и взгляде отца появляется царственная величественность. Образ аристократа ему как родной. Так и зудит спросить, он случаем не благородных кровей будет, но я улыбаюсь Эрмилу.

– Мне тоже приятно.

– Если бы знал, что вы столь прекрасны… Эх, если бы я знал, – он очерчивает меня рукой. – Я бы устроил все дела так, чтобы лично сопроводить вас до места, чудеснейшее сокровище. Счастлив ваш отец: ради такой прелестной дочери можно просидеть в другом мире хоть столетие.

– Боюсь, отец предпочёл бы сына.

– Глупости, дочери – вот истинные сокровища отцов: вы можете переворачивать мир одним мизинчиком, улыбкой, взглядом, а мы, мужчины, ради самых ничтожных результатов должны вручную сворачивать горы. Нет-нет, дочери – это великая радость.

Так, кажется, он очарован или только делает вид. Наверняка он знает больше суетливой Шух. Я одариваю Эрмила самой милой улыбкой, и восхищения в его взгляде прибавляется. Возможно, с него удастся стрясти полезную информацию…

– Нам пора, – отец решительно подхватывает меня под локоть. – Надо успеть до операции.

– Какой операции? – с надеждой оглядываюсь на Эрмила.

Он улыбается:

– Собираемся напомнить нашим врагам, что сила за нами.

Теперь смотрю на отца: он хмурится, тонкие губы поджаты. Но что ему не нравится: эта планируемая операция или то, что я упёрлась и не иду?

– Витория, – интонации его голоса напоминают, как он в машине пообещал ударить, если попытаюсь сбежать.

Выдохнув, разворачиваюсь к двери и выхожу следом за ним. Тягает меня, как телёнка на верёвочке. Надо с этим что-то делать.

Платье шелестит непривычно громко, звонко стучат по каменным плитам каблуки. В этом шуме не сразу улавливаю, что Эрмил следует за нами. Когда оглядываюсь, он улыбается и, заговорщически подмигнув, засовывает сложенную бумажку под пояс платья. Отлично, мне уже выдают тайные записки!

Больше Эрмил на меня не смотрит, только на отца: хвалится, какая карета хорошая, кони замечательные да документы неотличимы от настоящих. Он даже не помогает мне забраться в карету, хотя с непривычки в платье с объёмным подолом это весьма затруднительно.

Дверца за отцом захлопывается, и снова цокот, поскрипывания, на этот раз рессор, а не старого дерева. Пахнет внутри цветами, а не копчёностями и специями.

Сидящий напротив отец в образе аристократа кажется ещё более чужим, чем прежде. Задумчиво кусает костяшку указательного пальца, барабанит пальцами по колену. И явно не собирается ничего объяснять.

– Ты что-нибудь расскажешь наконец? – складываю руки на груди. Тёмное существо протискивается между шеей и стойкой воротника, выплёскивает вперёд стебелёк, на конце которого набухает и, словно бутон, раскрывается красный глаз. Указываю на моего невольного спутника. – Хотя бы о том, что это такое?

Отец странно осматривает глаз и уставляется в окно на мелькающие дома и лица прохожих.

– Рассказывай, – требую я, – а то закричу, выпрыгну на улицу и наделаю глупостей.

– Не выпрыгнешь.

Схватившись за ручку дверцы, цежу:

– Проверим?