Попаданка ледяного дракона

Часть 3. Глава 25

Не знаю, сколько ползла в проклятом сугробе, сколько рыла и ковыряла беспощадный снег сначала пальцами, потом ладонями, затем руками и даже головой с безумной мыслью, что это напоминает рождение со всеми мучительными для младенца сложностями. Когда сумрак почти могилы сменяется светом дня, я ощущаю себя новорождённой.

Выползла.

Лежу в мягком снегу, припорошившем дорожку, и тяжело дышу. Существо, до этого сковывающее всё тело, теперь сосредоточено на туловище. Оно замёрзло, колет и натирает кожу при каждом вдохе.

Небо чистое. Дракона нет. Возможно, бесшумное лежание в сугробе и, то, что не выбежала к Сарану, спасло мне жизнь, но всё равно горько. И альтруизмом я не отличаюсь, и с принцем знакома мало, но от своего бездействия тошно.

Приподнявшись на дрожащих от усталости руках, подтягиваю колени. Встаю. В доме нечего и надеяться отыскать убежище: крыша расплющена, продавлена до земли и вглубь земли – похоже, удара дракона не выдержал даже подвал.

Ветер треплет мои волосы, разносит пепел из разбитого очага, уносит прочь бумажку…

Бедняга Лаэр: мало того, что арестован, прошёл через конфискацию самого ценного имущества, так ещё и дома лишился.

А мне что делать? Еды здесь нет. На мне лишь тонкая сорочка. Может, если попытаться разобрать завал, найдётся что-нибудь полезное?

Но в руках такая слабость, что я скоро упаду, и не будет еды восполнить силы. Холод меня не убивает, но голод и истощение никто не отменял, я бы и сейчас чего-нибудь перекусила…

Пора уходить.

Через ограду лезть глупо, надо пройти там, где её разрушил дракон.

По рыхлому снегу обхожу дом…

Пятна крови во дворе безумно яркие, режут глаза пуще блеска снега. На подгибающихся ногах бреду к ним. Вглядываюсь. Пятен мало. Ранение Сарана должно быть небольшим. Надеюсь, оно небольшое, без внутреннего кровотечения.

Невыносимо хочется кричать. Зажимаю рот ладонью: нельзя привлекать внимание.

Сердце сковывает холодом, внутри всё леденеет от нечеловеческой тоски. Не могу дышать, не вижу, не… не живу. Стиснув лицо ладонями, бреду не глядя. Спотыкаюсь. Камни ограды острые, их шершавые прикосновения ранят ноги и руки.

Двигаться, надо двигаться. И я шевелюсь, иду прочь от дома, пробираюсь по снегу. Он не успел слежаться – мягкий, как пух. И кожа моя белая, как он, с таким же синеватым оттенком.

Не знаю, куда иду, но, кажется, направление верное.

Вдруг руки безвольно повисают, тело само разворачивается в обратную сторону, и ноги механически повторяют прежние шаги, неся меня назад к разрушенному дому.

Знакомое ощущение беспомощности… Самое время от ужаса свалиться в истерике, но тело спокойно возвращается по моим следам, идёт к поджидающему у сломанной ограды мужчине в роскошной шубе.

Глаза отца цвета неба над нашими головами. Никогда их пронзительная синева не пугала меня так, как сейчас, когда с каждым шагом к нему я острее ощущаю клокочущий в нём гнев.

Тело останавливается в шаге от отца.

– Дура, – почти выплёвывает он.

Стягивает с себя шубу и укутывает меня в мех. Тот и снаружи, и внутри шубы – на подкладке. Тёплый. Мягкий. Как тьма, медленно накатывающая на сознание.

Империя Эрграй, территории Киарстенов

Семь дней спустя

Пробуждение накатывает медленно, тонет в судорожных попытках ощутить, поймать, уловить хотя бы отголосок присутствия Сарана. Я протягиваю руку – и просыпаюсь. Одна. Как и все шесть дней до этого.

Всего неделя прошла, а я начинаю сомневаться, что был побег и был Саран. Если бы меня жестоко покарали за своеволие, это доказывало бы случившееся, но после потери сознания возле дома Лаэра я проснулась в этой скромной комнате со стенами в цветочек и портьерами из однотонной ткани. Поверх одеяла лежала шуба. Сорочку на мне поменяли на более дорогую.

Окно было заперто, как окна и двери в коридоре. Был открыт один путь – спуск по лестнице.

Отец ждал за столом, сервированным завтраком на двоих. Сев, я принялась за кашу. Отец тоже ел. Но каждую секунду я ожидала взрыва.

– Кто помог тебе сбежать? – вопрос повис между нами, и я копнула воспоминания о капитане Лэве, побеге от имперской службы безопасности, Халанхаре, Шурне и аресте Лаэра, о том, как бродила одна по покинутому дому.

– Лэв, – отец зло сощурился, отложил ложку и вышел из столовой.

И дверь запер.

Мне было не стыдно: его злость на Лэва помогла сохранить в тайне появление Сарана. Просто тошно. И вылезшее из цветка чёрное существо ничуть не улучшило настроение, даже когда забралось ко мне на колени и затарахтело, словно кошка.

Сил проверять дом на прочность не было, я сидела за столом в странном оцепенении. Отец вернулся к обеду. Ни слова мы не сказали друг другу о Лэве, и по лицу отца трудно было понять, чем закончилась попытка выловить двойного агента. Отец вручил мне бодрящую микстуру и вывел на двор-стадион.

Солнце и зелень ослепили яркостью и красками, но не разогнали удушающей тоски. Запах травы – свежий, сочный – казался тошнотворно насыщенным в сравнении с запахом мороза.

– Тебе нужно продолжить тренировки.

Во мне схлестнулись нежелание шевелиться и страх, что управление телом снова отнимут. Я побежала. И приседала. И била чёрными сгустками магии по каменным самовосстанавливающимся плитам, ощущая на себе липкий взгляд вампирши. Похоже, от идеи попробовать моей крови она не отказалась.

И так изо дня в день: пробежки, удары магией. Потому что это единственный способ сохранить хотя бы видимость независимости, удержать контроль над телом. И не думать – больно, страшно, мучительно – о Саране.

Я поднимаюсь, умываюсь, одеваюсь в костюм из мягкой ткани. Всё как обычно.

Не думаю о побеге, потому что не знаю, когда мои мысли читают. Размышляю лишь о том, что у меня нет иного пути: Орден-Культ сильнее, и мне придётся ему подчиняться, особенно отцу.

Если повезёт, когда-нибудь я вновь усыплю их бдительность и сбегу.

Но пока думаю лишь о тренировках.

Спускаюсь по лестнице.

Звук недовольных голосов почти пугает: отец с вампиршей общаются мысленно, её доноров с ней нет, возможно, умерли. А на меня слова не тратят. Если не ошибаюсь, в доме никто не говорил дня три…

Чёрное существо соскальзывает по перилам и опутывает мою руку. Крадусь к приоткрытым дверям в гостиную.

– Марабелл, это не обсуждается! – вскрикивает незнакомый мужчина, и я останавливаюсь.

– Я сказала, это глупое решение, значит, мы должны его обсудить, – голос вкрадчиво-хищный. Это вампирша. Значит, её зовут Марабелл…

– Это приказ сверху.

– С твоего верху, у Неспящих свои лидеры.

Ещё и Неспящие какие-то вылезли на мою голову. Мне и Ордена-Культа хватало!

– А не потому ли, Марабелл, ты так против этого плана, что в Академии сидит твой бывший женишок?

Поистине мужчины странные существа: кто в здравом уме мог завести отношения с этой психованной, таскающей за собой людей и медленно убивающей их кровопийством?

Судя по грохоту, Марабелл на предположение неизвестного ответила мощным ударом.

– С ума сошла? – вопит вздумавший лезть в её личную жизнь мужчина.

– От сумасшедшего слышу. Эта девица пытается убежать. Всегда. А вы собираетесь дать ей такое оружие.

– Так следи за ней, контролируй, ведь Неспящим нужны архивы Академии.

– А вам нужна помощь Неспящих! Я согласна взять Виторию под абсолютный контроль, но с одним условием: Мэлара рядом с нами не будет. Их кровное родство мешает ему трезво мыслить.

Это что, она хочет избавиться от отца, и… делать со мной, что пожелает?

Но отец предлагает:

– А не пошла бы ты к Нергалу, Мара? Может, он удовлетворит твои непомерные желания, он же бог, у него как раз силёнок хватит.

– Не глумись над тем, чего не понимаешь, – голос Марабелл понижается.

– А ты не лезь в то, что тебя не касается. Витория – моя дочь, и я имею полное право распоряжаться её жизнью.

– Не в ущерб нашим общим интересам.

– Ты хочешь её крови, – произносит отец.

– Пф!

– Так в этом проблема? – снова вступает незнакомый мужчина. – Ты просто хочешь её крови, поэтому…

– Слепой идиот, – выплёвывает Марабелл. – Ещё один. Мэлар тешит своё самолюбие мыслью, что уж девчонку сможет усмирить. Ты, чтобы потешить своё больное самолюбие, выискиваешь в моих мотивах глупые капризы. Если не начнёте думать головой – я умываю руки, потому что не собираюсь рисковать всем, оставаясь с этой девицей, когда она получит оружие.

– Хорошо, ты права, – неожиданно соглашается отец. Чёрное создание на моей руке вытягивает вверх стебельки с глазами. – Тебе не стоит оставаться с Виторией. Ты не единственный менталист Ордена, а в Академии… в Академию тебя и пускать нельзя, а то мало ли как отреагируешь на старое знакомство. Вдруг накатят романтические воспоминания, взыграет кровь…

– Ты непростительно самолюбив, даже не смотришь за Виторией толком, надеясь на её благоразумие, послушание и страх перед тобой. Гордыня тебя погубит, Мэлар.

– Нас рассудит Бездна.

Кто-то шагает к двери, я опрометью бросаюсь прочь. Понимаю, что не успеваю скрыться, но всё равно бегу к двери в столовую.

Тяжёлый взгляд ощущается мурашками между лопаток.

Поворачиваюсь: Марабелл, обнажив клык в ухмылке-оскале, смотрит прямо на меня.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу», – повторяю про себя, чтобы за этим скрыть все прочие мысли и чувства.

Мучительный миг, когда жгучий взгляд вгрызается в меня, наконец, проходит. Марабелл направляется в противоположную сторону, а я пячусь к столовой. Заскакиваю внутрь. Стол сервирован: две тарелки накрыты металлическими колпаками, блестят ложки и кольца на салфетках. Как обычно. Только у меня дрожат руки, заодно сотрясая чёрное существо с пятью глазами, и сердце заходится.

Упав на стул, хватаюсь за кувшин с водой. Задетая солонка катится по столу, рассыпая кристаллики. Чёрное существо вываливается на скатерть, часто моргает. Вода расплескивается, но я наливаю стакан. Не понимаю, почему мне настолько страшно, ведь вампирша ушла, победа осталась за отцом…

– От твоего послушания зависят наши жизни, – произносит он неожиданно. Я медленно оборачиваюсь. – Не подведи меня.

Отец одет с иголочки, идеален. Как никогда остро ощущается его аристократичность – он невероятно далёк от меня, хотя говорит так, будто мы в одной упряжке.

– Мы в одной упряжке и находимся, Витория. – Медленным, чеканным шагом отец приближается, опускает ладони мне на плечи. – Жаль, ты этого не понимаешь.

Вздохнув, отец устраивается на соседний стул и разворачивает салфетку.

– Может, – облизываю пересохшие губы, – я не понимаю потому, что ты ничего толком не объясняешь?

– Я объяснял, но ты не поняла. Я на хорошей стороне, на правильной, а ты упорствуешь в своём нежелании к нам присоединиться. Ты вроде воспитывалась на идеалах свободы, где твоя ненависть к захватчикам-драконам?

– Ваша сторона такая правильная, что вы травите людей?

– Если не будем этого делать – не доживём до победы. Витория, я понимаю, ты привыкла к другим временны́м рамкам, но эта война длится тысячелетия. Просто вообрази. И она может продолжаться ещё тысячелетия, отнимая жизни каждый год, каждый день. У нас два пути: решить всё быстро и меньшим числом жертв или добиваться своего очень долго с ещё большим числом жертв. Какой путь разумнее?

– Короткий, – глухо признаю я. – Если всё обстоит именно так.

– Если прекратишь сопротивляться, сможешь увидеть происходящее ближе, понять суть.

– Я не сопротивляюсь.

– Да? – отец насмешливо вздёргивает бровь. – Все мысли о том, что нет выбора, что ты должна тренироваться, потому что иначе никак, – пассивное сопротивление. Ты должна выбрать этот путь и тренироваться потому, что хочешь овладеть силой, которую тебе предлагают. Предлагают на блюдечке с голубой каёмочкой, как говорят земляне. И ты должна жаждать силы не только для того, чтобы сбежать при первой возможности.

Значит, он всё понимает. Опускаю взгляд. Отец продолжает:

– А побег в твоём случае дело заведомо гиблое: тебя по всему миру ищут, чтобы убить.

Думать об аресте, думать об офицерах имперской службы безопасности – чтобы ничего лишнего не проскользнуло.

– Я это поняла.

Сняв металлический колпак с каши, отец берётся за ложку:

– Чего я не понимаю, Витория, так это твоего упрямства. Ты плоть от плоти моей, я защищаю тебя, собираюсь устроить твою жизнь с достойным мужчиной, а ты норовишь ударить в спину.

Ну что сказать… Этот мир для меня чужой, как и его жители, их война с самого начала не моя. Так почему я бегу именно от отца, чего опасаюсь?

– Я тебе не доверяю. – Усмехаюсь нервно. – Ты никогда обо мне не заботился, только мозг нравоучениями выносил. Пропадал. Я не знала, когда увижу тебя в следующий раз. Да я дворнику нашему больше доверяла: он хотя бы понятный и появлялся перед домом каждый день.

– Обиженная маленькая девочка.

Дыхание перехватывает, как от удара. Я сцепляю задрожавшие пальцы.

– Обиженная? – голос срывается. – Ты… ты ведь ничего обо мне не знаешь! Не знаешь, что я люблю, о чём жалею, и не давал узнать ничего такого о себе! Ты не переживал обо мне, тебе всё равно, есть я или нет. Ты знал, что мать не умеет заботиться, но оставлял меня на неё. Тебе безразлично, что в школе меня дразнили за то, что родителям на меня плевать. Тебе плевать на мои проблемы. Ты не утруждался этого скрывать, словно я… словно я неживая, ненужная кукла, не чувствую, не нуждаюсь хотя бы в капельке участия, я… – Слёзы жгут, сдавливают грудь, я закусываю губу и часто моргаю, пытаясь не разрыдаться. Выдавливаю: – Почему? Зачем так жестоко?

– Я не люблю тебя.

Знала это, но сейчас не могу вдохнуть. Это нечестно! Можно – нужно, гуманно! – было солгать, сказать, что не умеет проявлять чувства, что… что угодно, кроме этого простого, очевидного, слишком ясного.

– Я не собираюсь тебя обманывать, – отвечает он на мои мысли. – Когда мне вручили кулёк, из которого торчало сморщенное личико, во мне ничего не дрогнуло. Но ты не просто моя дочь, ты одарённая, и заботиться о тебе мой долг. От этой обязанности я не уклоняюсь.

– Да лучше бы ты обо мне забыл! – Схватив с тарелки металлический колпак, швыряю в отца.

Тот успевает отмахнуться, колпак с грохотом и звоном отскакивает по полу. Следом в отца летит тарелка. За пеленой слёз не видно, попала ли в этого ублюдка хоть каша! Летят ложки, салфетки, стакан и графин с водой.

Меня трясёт. Облокотившись на стол, зажимаю лицо ладонями, но это не удерживает слёзы, не умаляет рыдания. Я реву – некрасиво, шумно, постыдно – и ничего не могу с собой поделать. Даже уйти не могу – в ногах страшная слабость.

А отец, судя по звуку, вытирается салфеткой.

Звонит в колокольчик. Значит, сейчас сюда явится зомби-слуга, молча всё уберёт, как делает всегда, когда нарушается порядок.

– Иногда мне кажется, – сиплю я, – что зомби живее тебя.

– Я живой. И мне неприятна твоя истерика.

– Ты чудовище!

– Только потому, что не люблю тебя?

Слепо шарю по столу, но под руку ничего не попадается, и я опять закрываю лицо ладонями.

А он снова говорит:

– Я просто честен. И готов заботиться о тебе. Не наказываю за этот всплеск эмоций. Разве чудовища ведут себя так?

Невозможно заставить любить, это нам неподконтрольно, но эмоции захлёстывают меня, выжигают всё разумное.

– Ты чудовище, – повторяю сбивчиво, – и Орден твой чудовищный.

Жажду спора, но отец молчит. Молчит, даже когда я покрываю его и Орден всеми знакомыми нецензурными словами. А пока ругаюсь, под метёлкой явившегося зомби хрустят осколки тарелки, стакана, графина.

Когда я уже просто молча сижу без сил, неживая тварь приносит вторую порцию завтрака. И отец ест! Это просто невыносимо! Я не знаю, куда себя деть. Поднимаюсь. Внутренности сдавливает неподъёмная тяжесть. Бессильно опускаюсь на стул и снова закрываю лицо руками. Слёз нет.

– Ешь, – предлагает отец, – сегодня будем создавать оружие, нужно набраться сил.

Поднимаю на него взгляд: он спокоен и собран, только влажные пятна на сюртуке напоминают о том, что я швырялась в него посудой.

– Ешь, – отец указывает на мою тарелку с кашей.

– Ненавижу, – рычу я и хватаюсь за ложку.

Кусок не лезет в горло, но голодать из-за этой твари я не буду.

Королевский дворец Озарана Инклестин

Когти скользят по чёрно-звёздной стене. Царапают. Скрипят. Монотонный звук спасает Сарана от тишины ощущений, от убийственной пустоты внутри.

День и ночь, ночь и день. Монотонное движение, монотонный звук разменивает минуты на часы, часы на дни.

«Есть. Я ещё не должен есть или уже можно?»

Дни заключения Саран отсчитывает по проталкиваемым в маленькую шахту мискам с мясом и клянёт себя за то, что никогда не интересовался, на какое время смерть избранной отбивает у дракона аппетит.

«Можно мне уже есть или это будет выглядеть неправдоподобно?»

Есть он не хочет, но для побега нужны силы.

Для пущей убедительности Саран не утруждает себя возвращением мисок с едой, и сладковатая вонь постепенно расползается по камере, сводя на нет все попытки убедить себя, что он должен питаться.

Шорох шагов… На спине Сарана вздыбливаются чешуйки, он скалится на дверь.

Щёлкают замки.

Быстро войдя, король Элемарр захлопывает дверь и замирает, разглядывая напряжённого Сарана, его выпущенные когти. Выглядит король немногим лучше сына: исхудавший, бледный, с серой кожей вокруг глаз. Спрашивает:

– Готов к разговору?

– О чём? – рычит Саран.

– О своей связи с культом Бездны.

– Я с ним не связан, и Витория была… – даже говорить о ней в прошедшем времени больно! – их пленницей, а не соучастницей. Ты не должен был её убивать!

– Скоро отбор, новая избранная, если такая появится, станет твоей женой и родит наследника. Будешь благоразумно себя вести – позволю участвовать в его воспитании.

Тишина расползается в вонючем сумраке камеры.

Смех разрезает её тысячами скрипучих осколков. Хохоча, Саран складывается пополам. Смех разрывает его лёгкие, вышибает слёзы.

Король Элемарр плотнее стискивает бледные до синевы губы. Выносит хохот Сарана до конца. Ничего не говорит, когда тот, наконец, утирает влажные ресницы руками.

Отдышавшись, Саран выпрямляется, хищно смотрит на отца сквозь пряди слипшихся волос.

– Отец, с чего ты взял, что я позволю так распоряжаться своей жизнью и жизнью моей избранной и детей?

– Выбора у тебя не будет.

Перепрыгнув полкамеры, Саран обрушивается на отца, когтями разрывает одежду, но они бессильно скользят по выступившей на шее и теле короля бронированной чешуе. Зубы Сарана клацают о чешуйки над шейной артерией.

Король Элемарр отталкивает от себя рычащего Сарана и выскакивает в коридор. Щёлкает запирающий механизм. Стихают шаги. А Саран всё рычит.

«Не позволю», – пульсирует в его сознании.

Империя Эрграй, дорога возле Южных Крон

Цокот копыт неустанно бьёт по барабанным перепонкам. Густая вуаль создаёт приятную иллюзию, что сидящий напротив отец от меня далеко. Так далеко, что не сможет дотянуться… Но это лишь мечта.

Сцепив руки на набалдашнике трости, он пристально меня разглядывает. Наверное, ковыряется в мыслях.

Цокнув языком, отворачивается к окну:

– Что ты думаешь об этом мире?

Вопрос почти выдирает из памяти Сарана, но в последний момент закрываю его воспоминанием о побеге в компании проститутки Эзы.

– Домой хочу.

И дом почему-то тоже тянет из памяти Сарана, но я пресекаю эти мысли, сосредоточившись на пылинках, мерцающих в сочащемся сквозь окошки свете.

– Витория, теперь твой дом здесь.

Я должна думать о пылинках.

Отец ударяет тростью по стенке и, резко подавшись вперёд, выкрикивает в окно:

– Сверни в город! В какое-нибудь приличное место с лавками и всем прочим!

Он опускается на сидение и снова сцепляет руки на трости. Молчит.

– Зачем это? – устало спрашиваю я.

– Скоро узнаешь.

– Меня ищут, не боишься, что кто-нибудь узнает? – Провожу пальцами по невесомой вуали. – Как сниму посередине улицы…

– Не снимешь, я не дам. Пока я рядом, никто из простых людей и незащищённых одарённых даже не подумает, что ты та самая разыскиваемая преступница.

– А если встретятся защищённые? Зачем так рисковать?

– Скоро узнаешь, – повторяет отец.

Понятно: ничего не скажет. И что он приготовил? Какой ещё коварный строит план?