Поцелуй Спящего красавца

19. Всё закольцовано

Ощерившееся старушечье лицо в лёгкой темноте летней ночи было похоже на уродливую маску. Ужасную маску — такая любого бы напугала. Я загляделась на неё и опять не поняла, что произошло. Только услышала приглушённый удар, а потом сердито и отрывисто звякнул дан-мой Брайера.

— Ты что делаешь?! — потрясённо спросил он. — Ты же меня хотела убить! Зачем тебе она?

Брайер стоял между мной и Карабос и потихоньку оттеснял меня к воде. Отступал, подталкивая, и теперь я видела в его правой руке варган. В свете восходящей луны металлическое «веретено» грозно поблёскивало, а колдун держал большой палец на «язычке» — как на курке пистолета.

Карабос расхохоталась — хрипло, напоказ, запрокинув седую голову в черной бархатной шапочке и показав провисшее морщинистое горло.

— Пусть она уходит, — голос Брайера дрогнул. — И мы разберёмся с тобой один на один!

Тут до меня начало доходить, что происходит. Мертен стрелял не в Брайера. Он стрелял в меня. По приказу феи Карабос. И она тоже собиралась убить меня. Почему-то меня, хотя мстила Брайеру…

А Карабасиха всё смеялась и смеялась, пока не закашлялась, а её подручные стояли справа и слева от неё, как чёрные статуи с белыми лицами.

— Ты всегда был таким недалёким, фон Розен, — прокаркала колдунья, перестав кашлять. — Тебе сто лет, а ты как был мальчишкой, так им и остался.

Брайер не ответил, держа дан-мой наизготовку, и опять подтолкнул меня к озеру. Вернее — к лодке. Как будто я могла уйти в такой момент! Когда в груди у этого болвана торчала стрела, а злая фея собиралась… собиралась… А зачем ей надо было убивать меня?.. Она ведь мстила Шпинделю…

Говорят, в минуты опасности человеческий мозг начинает работать особенно активно. Может и так, потому что в этот момент меня осенило. И всё стало так просто и ясно, что странно, как я не додумалась до этого раньше.

— Брайер! Она — не фея Карабос, — я вцепилась колдуну в плечи. — Она уже сто лет тебе мстит, и даже больше ста лет…

— Ты о чём? — спросил Брайер безо всякого интереса и ещё немного подтолкнул меня назад.

— Всё очевидно, — сказала я, упираясь и не желая отступать к воде. — Это не фея Карабос. Это — Симилла.

— О чем ты? — повторил Брайер почти тупо. — О чём речь, я спрашиваю!

Но я увидела, что попала в цель. Старуха перестала скалиться и помрачнела, тяжело оперевшись на клюку и глядя на нас (на меня?) так пристально, словно дырку взглядом собиралась провертеть. Ладно, хоть какая-то передышка, а там, может, Брайер что-нибудь придумает… Или если удастся завести лодку быстро… Я лихорадочно просчитывала пути к спасению, а язык молотил сам собой:

— Я не сразу догадалась об этом, — говорила я торопливо, чтобы никто не успел перебить. — Начала кое-что понимать, когда увидела Стефана с его мышью. Помнишь, Брайер, как он сказал? На латыни даже самые простые имена кажутся волшебными. Он назвал свою мышь «Смешной» — Маурис. А Репробария означает «Отвергнутая». Шпиндель, твоя злая фея Карабос — та самая Симилла, которая любила тебя сто лет назад. «Любовь исходит из глаз и остаётся в сердце». Верно, госпожа фон Беренгтон? Жаль только, что ваша любовь превратилась в ненависть.

— Не может быть! Симилла умерла, — колдун даже потряс головой, будто прогоняя наваждение. — Я сам видел, как её тело положили в склеп.

— Как видишь, она жива-здорова, — сказала я и потянула его за собой, заставляя сделать назад два шага. — И мстит тебе за отвергнутую любовь. А два твоих самых близких друга решили помочь ей отомстить тебе. Возможно, они надеялись, что когда тебя не станет, Симилла выберет кого-то из них. Но когда они расправились с тобой, всё стало неважным. Мертен до сих пор пытался доказать, что чего-то стоит, и в него могут влюбиться, но прекрасно понимал, что его используют из-за положения и денег. Тедерик платил за предательство угрызениями совести и одиночеством. Ну а Симилла… Ты видишь ее. Была самой красивой и благородной девицей своего времени, а превратилась в никому не нужную каргу. И тоже не смогла успокоиться за эти сто лет. Сначала хотела избавиться от тебя, а потом искала способ, чтобы тебя разбудить. Даже в другой мир залезла, чтобы найти принцессу. Так что твой столетний сон в розах, Брайер, это — рай по сравнению с тем адом, в котором на сто лет оказались эти трое.

Я замолчала, переводя дух, и сделала ещё шаг к спасительной лодке. Брайер тяжело шагнул за мной, но смотрел на колдунью.

— Симилла? — спросил он тихо. — Это правда — ты? Что с тобой стало? Тогда, на празднике… Ты уже была такой, а ведь прошло всего полтора года после твоей смерти… То есть, мы думали, что после твоей смерти… Почему ты так постарела?!

— Чёрное колдовство отнимает много сил, — проскрипела Карабос в ответ. — Но девчонка ошибается. Симиллы больше нет. Ты уничтожил её сто лет назад, самовлюбленный, жестокосердный мальчишка! Теперь есть только могучая фея Карабос, которая отомстит тебе за оскорбление.

Какое оскорбление? — Брайер, казалось, никак не мог взять в толк, что происходит. — Зачем ты устроила собственную смерть?! Мы ведь думали, что ты умерла… Мы оплакивали тебя, мы горевали…

— Ты — горевал? — взвизгнула она. — Да ты забыл обо мне уже через полгода! Я думала, ты поймёшь, кого потерял! Но ты ни разу не пришёл к моей могиле! Ни разу! И жил-развлекался! Полтора года прошло после моей смерти, а ты устроил праздник на весь мир! У тебя никогда не было сердца, Брайер фон Розен. Бессердечный, бездушный убийца — вот кто ты на самом деле. А твоя красота — только прикрытие для чёрной души. Тогда я поклялась, что отомщу тебе за всё. И я ни перед чем не остановилась из-за своей мести. Чёрная магия сжирает молодость, красоту, но я всем пожертвовала, чтобы наказать тебя за обман, за бессердечие, я…

— Но ведь я ничего не обещал тебе, Симилла, — произнёс Брайер.

Эпохальная речь, которую, как я подозревала, Симилла фон Беренгтон репетировала сотню лет, пошла прахом. Старуха застыла с открытым ртом, и это дало мне ещё немного времени на отступление. Брайер пошатывался, прижимая левую руку к груди, но продолжал удерживать дан-мой между нами и колдуньей.

Глупый, отважный, наивный Брайер…

— А ты, принцесса, — фея вдруг обратилась ко мне, — ты думаешь, что победила, украв у меня любимого? Не лги себе. Он никогда не полюбит тебя. Он умеет любить только свою фею. Вернее, её образ. Если бы фея появилась перед ним, он бы её не узнал и не заметил, потому что он любит и видит только себя. И его любовь — это сказка, которую он придумал, чтобы выглядеть в глазах других необыкновенным, не таким, как все. И чтобы был повод отказывать всем дурочкам-девицам, которые летят на его красоту, как бабочки на огонь.

— Это ты лжёшь! — крикнул Брайер.

— Да неужели? — старуха, паясничая, покачала головой. — Ты сам знаешь, что твоей любви к фее не существует. Как и её любви к тебе. Ты ждал её сто лет? Ах, бедняжка! — она зацокала языком. — А фея почему-то не пришла. Почему же? Да потому что ты ей не нужен! Она забыла тебя сразу же, как спасла! Забыла! Так же, как ты забыл обо мне!

Это был совсем странный разговор, но я не особенно вслушивалась, потому что лодка покачивалась на волнах уже совсем рядом. Я мельком оглянулась, прикидывая, смогу ли я вместе с Брайером быстро прыгнуть на борт и дёрнуть стартер. Только бы там оставался бензин…

— Не думай о побеге, принцесса, — Карабос разгадала мой план. — Вы всё равно не уйдёте от меня. Но я могу дать тебе шанс на спасение. Фон Розен сейчас совсем слабый, ты справишься с ним без труда. Прикончи его — и отправляйся домой. Получишь свой замок и будешь жить счастливо и спокойно. Так будет даже лучше. Верно, Шпиндель? Вот это будет самая сладкая месть. Не находишь?

Она ждала ответа, а я ждала, что Брайер просто расхохочется ей в лицо, но колдун молчал. Подождите, он ни слова не сказал после того, как Карабасиха крикнула, что фея его забыла…

— Я не убийца, — сказала я через плечо Брайера. — Не суди всех по себе.

— Признай уже, что влюблена по уши, — бросила Карабос презрительно, — и готова ради него на всё. Но он не оценит твоей жертвы, несчастная девочка. Ты исчезнешь — и он не вспомнит про тебя. А ты ещё можешь ему отомстить…

— Это ты — глупая девочка, — нам оставалось преодолеть всего пару-тройку шагов, и я могла думать только об этом. — Пусть Брайер никогда не полюбит меня, я не стану ему мстить. Каждый должен любить того, кого хочет любить его сердце. И даже несбывшаяся любовь делает нас прекраснее. Пусть он любит свою фею — это его право. А кого буду любить я — это не твоё дело.

— Безмозглая, проклятая дура! — прошипела Карабос и подняла клюку, нацеливаясь на нас, а Брайер оттянул «язычок» варгана.

Но никто не успел нанести удара, потому что тут из леса выскочил Мертен. Задыхаясь, он метался вправо и влево, как заяц, а следом за ним летел взведённый арбалет. Наконечник стрелы зловеще поблескивал при луне, поворачиваясь за графом, куда бы он ни бежал.

— Симилла!.. — заорал Мертен и бросился к колдунье.

В это время Брайер обернулся ко мне и отпустил «язычок». Варган зазвенел, и воздух вокруг завибрировал от этого звука. Меня отбросило воздушной волной прямо в лодку, я больно ударилась спиной и локтем, и не успела подняться, когда лодка развернулась носом от берега, разорвав верёвку, и помчалась по водной глади.

— Брайер! Не смей!.. — завопила я так же истошно, как Мертен, и попыталась подняться, но запуталась в юбке.

Бестолково барахтаясь на дне лодки, я увидела, как в небе надо мной проплыла луна, потом мелькнула чёрная полоска моста, и только тогда я смогла сесть, держась за борт.

Первым делом я начала дёргать стартер, пытаясь завести мотор, но ничего не получалось, и лодка неслась по озеру, как заколдованная. А, она же и была заколдованной!..

Потом я оглянулась, наивно надеясь увидеть хоть что-то в темноте, на том берегу. И, конечно же, ничего не увидела.

— Глупый мальчишка! — шёпотом отругала я Брайера, смахнув слёзы с ресниц. — Думал, легко от меня отделаешься?

Лодка мчалась вперёд, и вскоре я увидела пристань — обыкновенную, современную, привычную мне, пристань, возле которой болтались на привязи пять или шесть моторных лодок. А рядом маячила такая знакомая фигура… Она переминалась с ноги на ногу и подсвечивала фонариком, что-то высматривая на воде, а увидев меня, замахала рукой.

— Анька! — крикнула я и встала на колени, стараясь сохранить равновесие. — Лови канат!

Но лодка сбавила скорость и преспокойно уткнулась носом в доски, так что и привязывать не потребовалось.

— Ты чего орёшь? — на Аньке лица не было. — Ты где была?! Я тебя тут час дожидаюсь! Хотела в полицию звонить! Где турики? Ты их там высадила, что ли? А если заблудятся?

Тут она разглядела меня, и вопросы посыпались совсем другие:

— А что на тебе за тряпьё?.. А где очки?.. И волосы… Ты парик, что ли, нацепила? Где успела переодеться? Маринка, да ответь же!

Но у меня не было времени на объяснения. Я выбралась из лодки, пересела в другую и дёрнула стартер. Лодка завелась, и я полезла на нос, отвязывать канат.

— Ты куда?! — перепугалась Анька ещё больше. — Что случилось?

— Аня, некогда, — отрезала я.

— Что значит — некогда?

— Перцовка с тобой? — спросила я деловито.

— В смысле?… — проблеяла Анька, глядя на меня широко распахнутыми глазами. — Ты не свихнулась, Мариш?

— Перцовка здесь? — я дотянулась и отобрала у Аньки сумку и фонарик, а потом двумя движениями завела мотор.

— Ты куда?! — завопила Анька, когда я отчалила от пристани. — Что происходит?!

Вместо ответа я развернула лодку и погнала её обратно, под Рондебрюкке. Луна всё ещё стояла в небе, и я собиралась успеть.

Да, Брайер, так просто ты не отделаешься. Что придумал — избавиться от меня, как от пустой стеклотары!.. Не на ту напал, между прочим. И если тебе не терпится героически погибнуть, то я этого не допущу. Просто не позволю тебя убить, вот и всё. И если надо — в зубах утащу тебя в наш мир. А у нас врачи — не то что у вас. Припарками не лечат.

Я выполнила все требования — проехала под мостом и не смотрела в воду, чтобы случайно не увидеть отражение луны.

Значит, пока в мире Брайера прошёл месяц, в моём — всего лишь около часа. Тогда мне надо торопиться. Очень торопиться.

Показался противоположный берег озера, и я вытянула шею, изо всех сил вглядываясь в темноту.

Бинго! На той стороне не было пристани! Я благополучно перенеслась из одного мира в другой, что и требовалось доказать!

Но я всё равно опоздала. Когда я причалила к тому месту, откуда Брайер отправил меня в путешествие, берег был пуст. То есть — совсем пуст. Не было ни колдуна, ни колдуньи, ни Мертена с цепными псами Карабасихи. Куда же они девались?

Я привязала лодку и побежала на пригорок, откуда Мертен выстрелил в Брайера. Достав из Анькиной сумки фонарик, я подсвечивала дорогу, пытаясь увидеть хоть какие-то следы.

Только бы не приехать слишком поздно… Только бы…

— Помогите! Помогите кто-нибудь! — услышала я детский голос из чащи.

Я бросилась туда, откуда кричали, через заросли шиповника, цепляясь за колючки, оцарапывая руки и лицо. Шиповник цвёл и одуряющее пах, но мне некогда было им любоваться. Я безжалостно ломала ветки, продираясь через заросли, и минуты через две выскочила на лесную дорогу, по которой мчался парнишка лет десяти. Свет фонарика ударил ему прямо в лицо, и мальчишка остановился, как вкопанный, заслонившись ладонью, а потом бросился ко мне и схватил за руку:

— Помогите, сударыня, помогите! — затараторил он, потащив меня куда-то вперёд. — Моего хозяина захватила в плен ведьма! Она хочет его убить! Все разбежались! Ну просто все!..

— Кто… твой хозяин?.. — спросила я, задыхаясь от бега.

— Господин фон Розен, — с готовностью ответил мальчишка. — Брайер Хагеботьер Розен фон Розен. Вы ведь поможете?

— Показывай, куда идти, — приказала я, освещая дорогу нам обоим.

— В замок! Они там, сударыня! — захлёбываясь от волнения говорил мальчишка. — Она его убьёт! Представляете? Ведьма!

Никогда в жизни я так не бегала, и никогда в жизни так не боялась. Получается, Карабасиха утащила Брайера в Запфельбург. Правильно, она ведь изначально ждала его там. Тедерик сказал вернуться в замок, Карабос узнала об этом и ждала Брайера в замке, а Брайер пошёл на берег озера… со мной…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вещица на тысячу золотых, — пропыхтел мальчишка, указывая на фонарик. — Волшебная свечка?

— Да, вроде того, — коротко ответила я, стараясь выровнять дыхание. — Далеко ещё?

— Совсем нет! — затараторил он. — Сейчас за поворот, а там…

— Помогите! Да сделайте же что-нибудь! — раздался впереди на дороге истеричный женский голос.

Ну и ночка! Всем сегодня требуется помощь!

Мой фонарик выхватил из темноты группу людей — двое мужчин и женщина склонились над мальчишкой в бархатном костюмчике. Мальчишка лежал на дороге, раскинув руки и безвольно запрокинув голову, и был мокрый насквозь. Мужчины тоже были мокрыми — с волос и одежды стекала вода, а женщина стояла на коленях, сминая дорогое платье, и шлёпала бесчувственного мальчишку по щекам.

— Открой глаза, Сэдрик, радость моя! — причитала она. — Да сделайте что-нибудь!

Меня ждал Брайер, но я не смогла пробежать мимо.

— Что случилось? — спросила я, останавливаясь.

— Парень упал в воду в темноте, — мрачно сказал один из мужчин, пока второй переворачивал мальчишку в бархатном костюме на живот, надавливая ладонью между лопаток. — Наглотался воды, пока мы его вытащили…

— Сэдрик! — завыла женщина.

— Отойдите, — велела я, сунула фонарик в руку своему маленькому провожатому и приказала: — Свети сюда!

Так как музей Запфельбурга работал на воде, все наши гиды обязаны были проходить курсы оказания первой неотложной помощи. Туристы с регулярностью падали в озеро Форгнезе, особенно дети, и я совсем не растерялась, зная, что делать.

Сначала — прощупать пульс и определить, есть ли дыхание.

Плохо. Ни пульса, ни дыхания.

Потом избавиться от воды в лёгких.

Сэдрик оказался лёгким, как котёнок. Я приподняла его за шкирку, и уложила животом себе на колено, головой вниз. Изо рта мальчишки хлынула вода, и я надавила ему ладонью на спину, чтобы лёгкие очистились.

Потом опять проверить пульс и дыхание.

Ни того, ни другого.

Я рывком перевернула Сэдрика на спину и сунула палец ему в рот, проверяя, не застряли ли там водоросли и камешки.

— Что вы делаете, позвольте спросить? — прорезался голос у дамы, которая до этого оторопело молчала, наблюдая, как я суечусь. — Зачем вы лезете ему в рот, я спрашиваю?! По какому праву…

— Помолчите, сударыня, — авторитетно заявил паренёк, державший мой фонарик. — Не видите, это — фея?

Женщина ахнула и отползла подальше, не вставая с колен, но у меня не было времени объясняться насчёт фей и фонариков, потому что Сэдрик по-прежнему не дышал.

Так, теперь прекардиальный удар… Ударить кулаком по нижней трети грудной клетки… Пацан — совсем дохляк, ударять надо несильно.

Я ударила Сэдрика кулаком, а потом прощупала пульс. Ни пульса, ни дыхания.

Тогда остаётся сердечная реанимация…

Став на колени, я пять раз нажала на грудную клетку мальчишки, потом зажала ему нос и вдохнула рот в рот.

Пять компрессий, вдох… Пять компрессий, вдох…

На третий раз пацан задышал и закашлялся, а потом захныкал, всё ещё не открывая глаза.

— Сэдрик! — дама бросилась на него с поцелуями, оттолкнув меня. — Посмотри на мамочку, радость моя!

Я глубоко вздохнула, вытирая пот со лба, и тяжело поднялась. Ноги гудели, но меня ждал Брайер.

— Госпожа, — один из мужчин шагнул ко мне, — позвольте представиться — метр Хайль. Вы спасли моего сына, и я хотел бы знать…

— Дай сюда, — я выхватила фонарик у мальчишки. — Показывай дорогу!

— Нам некогда, сударь! — крикнул мальчишка уже на бегу. — Мы спасаем моего хозяина! — и он рванул вперёд, как заяц.

Я побежала следом, но ремешок на проклятой туфле треснул, и я чуть не упала, когда туфель слетел с ноги.

Вернуться подобрать?

— Скорее, сударыня! Скорее! — верещал парнишка, уже скрываясь за поворотом, и я бросилась следом, ковыляя на одном каблуке.

Бежать было очень неудобно, и когда я завернула за поворот, то мальчишки-провожатого уже не было видно. Не сдержавшись, я выругалась сквозь зубы, сунула фонарик под мышку и принялась стаскивать второй туфель, чтобы можно было хотя бы передвигаться нормально.

Бросив ненужную обувь в кусты, я поспешила вперёд, надеясь, что смогу добраться до Запфельбурга сама.

Дорога была одна, и я бежала по ней, не замечая, как острые камешки впиваются в пятки.

Только бы не опоздать… Только бы Брайер продержался, пока я его найду…

Лес вдруг расступился, и совсем рядом я увидела стены Запфельбурга. Теперь мне никто не был нужен, отсюда я прекрасно знала дорогу.

Я побежала вдоль стены, повесив Анькину сумочку через плечо, чтобы не потерять. Фонарик освещал кирпичные стены замка, шиповник вдоль дорожек аллеи… Колдовских роз не было, и я этому порадовалась — не надо ждать, пока заросли разойдутся.

Из темноты прямо на меня вылетел мальчишка-провожатый с вытаращенными от ужаса глазами и раскрытым ртом. Я чуть не вскрикнула от неожиданности, когда паренёк врезался в меня с разбегу, но тут же услышала шёпот:

— Тише! Тише! Погасите вашу свечку!

Мальчишка схватил меня за юбку и потянул в кусты. Он трясся, как осиновый листок, и я машинально нажала на кнопку фонарика.

— Что случилось? — спросила я тоже шёпотом. — Где Брайер?

— Тише! — он вцепился в меня, как клещ, затаскивая подальше в заросли.

И как раз вовремя, потому что я услышала голоса. Кто-то стоял у замковой стены, прямо за выступом смотровой башни, и я четко разобрала, как произносят имя Брайера.

— Там слуги ведьмы… — шепнул мальчишка, приникнув ко мне и дрожа всем телом.

Я шикнула на него и замерла, прислушиваясь.

— …что вы наделали?! — услышала я мужской голос, полный ужаса. — Как вы могли?

— А почему ты обвиняешь нас? — напористо отозвался второй голос, тоже мужской. — Ты знал, чем всё закончится. И был согласен на это.

— Но я же думал, — залепетал первый, — что вы просто испугаете…

— Испугаем? — резко переспросил второй. — Не строй из себя невинную овечку. Ты догадывался обо всём с самого начала, и помогал нам. Ты тоже ненавидишь этого выскочку, и не притворяйся, что тебе его жалко. Так что спасибо, что заманил его в ловушку. Сейчас мы с Симиллой прикончим этого сладкого мальчугана — и дело с концом. Считай — спасли мир от преступного легкомыслия.

— Король накажет нас, — почти простонал первый голос.

— Не накажет, — возразил второй и хохотнул. — Мы с Симиллой обо всём позаботилась. Я лично подарил его высочеству брошку с фамильным гербом Эдвардинов, а на ней — самое сильное заклятие подчинения, которое только есть на свете.

— Пусть подчините принца, но у Этельреда королевский иммунитет к таким заклятиям. Он разоблачит вас!

— Не успеет, — раздался в ответ смешок. — Когда я преподносил брошь, то подкинул несколько драже, которые так любит наш король, в общее блюдо. Этельред съест — и Этельреда не станет. Знаешь, чёрная магия, и правда, очень сильная. Почему только её не преподавали нам в университете?

— Вы оба сошли с ума, — продолжал стонать первый. — Ты и она…

— Мы?! А что насчёт тебя, чистоплюй благородный? Ты замешан в этой истории по уши, и теперь не отвертишься. Выбирай, или ты с нами или против нас. Но если выберешь второе, вспомни о выскочке фон Розене и подумай, хочешь ли ты такой же участи. Идём, надо убираться отсюда, пока феи не слетелись. Зато потом я лично спляшу на могиле Шпинделя.

— Одумайся… — жалобно тянул первый голос. — Одумайтесь оба…

Голоса стали удаляться и затихли.

— Идёмте, сударыня, — мальчишка подёргал меня за юбку, но я продолжала стоять столбом, позабыв включить фонарик.

— Сударыня! Вы же хотели спасти моего хозяина!

Я встряхнула головой, прогоняя наваждение. Как странно…

— Вы будете спасть или нет?!

— Они у входа, мы не пройдем там, — я очнулась, вспомнив о главной цели.

— А мы и не пойдём в ворота. Для чего, позвольте спросить, собачий лаз? — мальчишка потянул меня за собой, и я послушно выбралась за ним из кустов, забыв стряхнуть прилипшие к щеке лепестки шиповника.

— А ты сам кто такой? — спросила я, когда паренёк подтащил меня к стене и раздвинул заросли полыни, которые закрывали небольшой квадратный ход, высотой сантиметров пятьдесят от земли.

— Личный паж господина фон Розена, — с гордостью объявил мальчишка. — А мой отец — придворный ткач. Лезьте за мной, — и он юркнул в ход, только мелькнули подошвы остроносых башмаков.

Я опустилась на колени и полезла в эту собачью дыру, очень надеясь, что не застряну. Фонарик пришлось взять в зубы, и он светил в стену, так что я могла ориентироваться только на пыхтенье мальчишки, который полз впереди.

Ход закончился неожиданно, и я зажмурилась, потому что в лицо ударил свет фонарей.

Фонари висели всюду — на завитках беседки, возле парадных дверей и на окнах. Стеклянные, разноцветные, они отбрасывали радужные пятна на каменные стены и мостовую.

Во дворе Запфельбурга никого не было, но вокруг валялись серебряные кубки, бархатные маски, украшенные перьями, женские перчатки и веера… Как будто люди убегали отсюда в панике, роняя вещи… На глаза мне попался деревянный постамент, украшенный цветами. Там лежали опрокинутые стулья, брошенная кем-то скрипка, тамбурин с рассыпавшимися бубенчиками…

Начал накрапывать дождь, и я слизнула с губ дождевые капли, продолжая оглядываться и пытаясь понять, почему мне всё это так не нравится.

— Сюда! — мальчишка потащил меня за руку, уводя со двора в сторону хозяйственных построек. — Мы пройдём через кухню, так ведьма нас не заметит! Они в главном зале!

Только оказавшись в кухне, я вынула фонарик изо рта.

— Подожди, — взяв пажа за плечо, я поставила его позади себя. — Я пойду первой.

— Вы ведь дороги не знаете…

— Знаю, — перебила я его и приподняла юбку, чтобы удобнее было подниматься по винтовой лестнице.

Мальчишка не догадывался, что я знаю все ходы и выходы Запфельбурга. Ну, кроме собачьего лаза, разумеется. Потому что в моём мире именно там стояла сувенирная лавка.

Лестница из кухни вела в небольшую комнатку, примыкающую к большому залу. Через неё носили кушанья к столу барона.

Перед тем, как войти в главный зал, я выключила фонарик, глубоко вздохнула и расстегнула Анькину сумочку — будто расчехлила пистолет.

— Оставайся здесь, — шёпотом приказала я мальчишке-пажу. — Сиди тут и не высовывайся.

— Сударыня… — обиженно протянул он, но я шикнула на него и приоткрыла дверь.

В большом зале было тихо и темно. Только посредине горели, поставленные кругом белые восковые свечи. В этом кругу света ничком лежал Брайер, а рядом — его дан-мой. Без чехла. Колдун пытался приподняться на локтях, но бессильно падал, и было видно, как тяжело он дышит.

Сразу за свечами стояла фея Карабос. Она опиралась на клюку и смотрела на Брайера, стиснув морщинистые губы. Она была похожа на каменную горгулью — чёрная и неподвижная.

Я пошла к ним на цыпочках, осторожно доставая из сумочки баллончик с перцовкой, и порадовалась, что была босиком — так можно было подкрасться совершенно бесшумно.

Когда я была уже на расстоянии пары метров от круга из свечей, зайдя со спины феи, Брайер сделал ещё одну попытку подняться, и снова упал, застонав.

Этот стон будто пробудил Карабос, она тряхнула головой и проскрипела:

— Я же говорила, что мы будем вместе. Только я и ты. Навсегда.

— Про меня забыла, Симилла, — сказала я негромко, подняв фонарик, который держала в левой руке, на уровень своего лица, и вытянув вперёд правую руку с баллончиком.

И Брайер, и Карабос оглянулись одновременно, и в этот момент я включила фонарик и нажала на кнопку баллончика, благополучно сломав ноготь.

Перцовая струя ударила Карабасиху в лицо, и раздался такой вой, что я на несколько секунд оглохла.

Порыв ветра загасил свечи, и в свете моего фонарика было видно, как чёрная тень, кашляя и плюясь, метнулась из стороны в сторону, а потом взмыла вверх и вылетела в раскрытое окно.

— Какое ужасное колдовство! Кхе-кхе! — раздался вдруг звонкий и капризный голос. — Фу! Тут дышать невозможно! Я проветрю, с вашего позволения.

Тут же дунуло изо всех щелей, и перцовое облако вылетело следом за Карабасихой в окно. Я повернулась на голос, и фонарик осветил белокурую даму в дымчатом платье, сверкающем сверху донизу.

— Ой, да уберите вы уже свой волшебный свет! — блондинка закрылась ладошкой. — Что тут происходит? Вы нашли очаг чёрной магии? И того, кто её сотворил? Я прилетела сразу, как почувствовала всплеск чёрного колдовства и…

— И опять опоздали, госпожа Канарейка, — сказала я сердито, отбрасывая в сторону баллончик, и он покатился куда-то по каменным плитам пола.

— Летела так быстро, как могла, — обиженно протянула блондинка. — А мы с вами знакомы? Откуда вы меня знаете?..

— Память у вас и правда птичья, — отрезала я и сунула ей в руку фонарик. — Держите, будьте добры, — а сама бросилась к Брайеру.

— Причём тут — птичья? — возмутилась она, но фонарик держала хорошо, чтобы я могла осмотреть Брайера. — Канарейки, к вашему сведению, не ястребы. И не почтовые голуби, между прочим. И вообще, я ещё слишком молода, чтобы быстро передвигаться. Превышение магической скорости — важный проступок, сударыня. Это вам можно летать на предельных мегаколдовских, без всяких ограничений. А меня оштрафуют лет на двести!

— Помолчите, пожалуйста, — попросила я её с раздражением.

Бесило, что эта столетняя феечка молодилась передо мной. Слишком она юна, видите ли.

— Умолкаю, — обиженно протянула Канарейка, но продолжала добросовестно светить фонариком.

— Как он? — под руку мне сунулся мальчишка-паж. — Он выживет? А вы, сударыня, были просто гроза! Вы прямо вся вспыхнули! Прямо стали вся белая-белая! Как молния! А как вы ведьму!.. Засветили магией прямо ей в рожу!

— Я кому сказала сидеть и не высовываться? — прикрикнула я на него, а сама уже опустилась на пол и подхватила Брайера под плечи, укладывая головой себе на колени.

Сумочка мешала, и я сняла её, перебросив пажу. Он схватил сумку и прижал к груди, как что-то драгоценное.

— Брайер, — позвала я колдуна тихо и ласково. — Ты меня слышишь? Всё будет хорошо, я пришла, я здесь, я спасу тебя.

Он открыл глаза и посмотрел на меня таким взглядом, что я готова была унести его в свой мир на руках и переправить вплавь на собственной спине.

— Карабос убежала, — продолжала я, расстёгивая на колдуне рубашку, потому что стрелу он каким-то образом вытащил, и я хотела посмотреть рану.

Мелькнула безумная мысль, что Брайер сам справился с раной, и теперь всё самое плохое позади.

— Убежала?.. — повторил он, и голос его звучал как-то странно, издалека.

— Ага, — сказала я, развязывая его шейный платок. — Перцовка — лучшее средство против любой ведьмы. Даже не думала, что сумею им воспользоваться. А вот пришлось — и не сплоховала.

— Речь о какой-то ведьме? — вмешалась фея Канарейка.

— Карабос, — бросила я ей через плечо.

Наконец, мне удалось приподнять рубашку на груди Брайера, и я с радостью увидела, что никакой раны от арбалетной стрелы нет и в помине.

— Как же ты напугал меня, глупенький, — сказала я, целуя его в щёки и лоб. — И как же я зла на тебя, герой ты дубиновый!

Но он лежал, закрыв глаза, и роняя голову. Правда, дышал — но дыхание было тяжелым и прерывистым, а черты лица заострились и стали похожи на восковую маску.

— Брайер, ты как? — спросила я тревожно.

Раны нет, почему он не приходит в себя? Может, Крабасиха устроила что-то пострашнее?

Но в это время колдун зашевелился и открыл глаза, щурясь, как против света.

— Кто здесь? — спросил он слабо. — Моя прекрасная фея, как вы вовремя… и в то же время не вовремя… Какая жалость, что у меня темнеет в глазах, и я не могу вас рассмотреть… А ведь вы удивительно красивы… И как пахнет розами… Вы восхитительно пахните розами…

— Что за бред ты несёшь? — перепугалась я. — Брайер! Это же я! Ты меня не узнаёшь? Что она сделала с тобой?

— Отравила, — деловито подсказала Канарейка, присаживаясь рядом на корточки и поднимая правую руку Брайера. — Я вижу, тут валяется отравленный дан-мой, а у юноши — ранка на пальце. Вот тут, посмотрите, — она указала мне на кровавое пятнышко на подушечке безымянного пальца колдуна. — Юноша укололся, и боюсь, яд уже распространился по телу.

— Они украли мой чехол, — пожаловался Брайер, слепо шаря рукой и ощупывая мои плечо, щёку. — Я схватил варган, укололся… Карабасиха сказала, это — проклятье смерти… Ну вот, я же говорил, что это — розы, — он снял с моей щеки лепесток шиповника и поднёс его к губам. — Волшебный запах…

— Плохо дело, — сочувственно закивала Канарейка. — И доза яда такая огромная. Какой надо быть злюкой, чтобы ударить по такому красавчику столетней дозой. Жаль, но он умрёт.

— Что значит — столетняя доза? — мне показалось, что я сошла с ума, как говорила Анька.

— Такое количество яда рассосётся только через сто лет, — пояснила Канарейка. — Но где взять эти сто лет? Люди живут так мало, и старятся так быстро…

— Что? — мне показалось, что я ослышалась. — Кто сейчас правит?

— Его величество король Этельред, — подсказал мальчишка с готовностью.

Этельред… который умер сто лет назад… был отравлен…

— Это невозможно… — еле выговорила я.

Потому что это и правда было невозможным. Это был Брайер, это был Запфельбург, но не те, что я знала. Это всё было сто лет назад… Я попала в Швабен столетней давности… В тот день, когда Брайер праздновал день рождения. Были гости, звучала музыка, все веселились и радовались, пока Карабос, Мертен и Тедерик не попытались убить именинника — Брайера Хагеботьера Розена фон Розена… Попытались, но не смогли, потому что появилась фея… И эта фея, оказывается — я…

— Конечно, невозможно, — подхватила Канарейка. — Люди — слабые существа. Жаль, что его не спасти. Такой красивый юноша… Умрёт во цвете лет.

— Не умрёт, — сказала я жёстко, наклонилась и поцеловала Брайера в губы — так, как мне хотелось поцеловать его с самого начала.

Ничего не боясь, позабыв обо всём, не прощаясь, не встречаясь, а просто так, будто у нас с ним было одно дыхание на двоих. Одна душа на двоих.

Его губы дрогнули под моими губами, и он сжал в кулаке прядь моих волос, словно боялся, что я исчезну.

Я целовала и целовала его, и никак не могла остановиться, пока совсем не задохнулась. Колдун потянулся за мной, но не смог подняться, и я обняла его покрепче.

— Я уже на небесах, наверное? Знал бы, отправился туда пораньше… — сказал он и слабо усмехнулся.

Он шутил даже перед смертью, этот невозможный человек.

— Всё хорошо, — сказала я, укачивая его, как маленького ребёнка. — Я пришла спасти тебя, и я тебя спасу. Понял?

— Я знал, что вы придёте, — голос его становился всё тише, а дыхание всё натужнее, но он говорил и держал прядь моих волос, не отпуская. — Только как бы мне хотелось, чтобы это я спас вас, а не наоборот…

— Хвастун, — сказала я, еле сдерживая слёзы.

— Но вы ведь теперь останетесь со мной? Навсегда, моя фея… Только вы и я…

Остаться с ним… У меня сердце перевернулось. Я бы осталась, Брайер, честно. Но если останусь, то ты проснёшься и не найдёшь свою фею…

Не найдёшь фею!

Я вздрогнула, потому что всё стало ясно, как день. Если я не потороплюсь вернуться, то Шпиндель проснётся через сто лет и не найдёт фею, то есть меня. Потому что меня уже не будет на свете.

Вряд ли я хотя бы месяц проживу в этом мире без него, в компании с Карабасихой и Мертеном. Меня просто уничтожат. Или я благополучно скончаюсь от старости. Или встречу Брайера в компании самой себя уже столетней старухой…

А как я встречу саму себя, если останусь здесь?..

Тогда Брайер, вообще, не проснётся? Или Карабос найдёт другую принцессу? И Брайер будет искать по свету свою фею, и не найдёт, потому что феи нет, есть Марина Крошкина…

Как всё запутано! Лучше бы мне просто поторопиться, пока луна на небе!

— Всему своё время, Брайер, — сказала я, снова целуя его. — Время всё расставит на свои места. Ты не умрёшь, я не допущу этого.

— В ваших объятиях мне и умереть приятно, — продолжал шутить он — Кто вы, прекрасная незнакомка? Я впервые вас вижу… вернее, не вижу… но такое чувство, что знаю…

— Молчи, — сказала я, положив указательный палец ему на губы. — Тебе надо поспать. Закрывай глаза, а я спою тебе колыбельную песню. Ты уснёшь и проспишь сто лет. А потом я приду и разбужу тебя, ты откроешь глаза, проснёшься, и твоя жизнь начнётся сначала.

— Вы придёте? — прошептал он последним усилием. — Вы вернётесь?

— Конечно, — заверила я его. — Ведь я люблю тебя. Всегда любила и всегда буду любить.

Пальцы его разжались, отпуская мои волосы, и рука упала. Но он не умер, он дышал. И я вполголоса запела колыбельную, которая однажды уже излечила его от раны.

Слова приходилось подбирать на ходу, я не помнила песню дословно, но они складывались в стихи на удивление ловко. И легко ложились на ту мелодию, что играли Брайер и Стефан, да и в моём мире я часто её слышала:

— Усни молодым и проспи сотню лет,

Пусть плачет дождь за стеной.

Сокровища наши я сберегу -

Память, любовь и дан-мой.

Тьме ведомо многое, тьма тяготит,

Усни молодым —

И знать ты не будешь ни зла, ни обид,

Не плачет, кто спит.

Усни молодым и проспи сотню лет.

Поверь, так бывает -

Кто спит, тот не знает, ни горя, ни бед,

Страданий не знает.

Сон лечит от горя, от боли и лжи,

От яда, болезни и скверны.

Пусть люди не верят, я знаю, что ты

Умеешь любить и быть верным.

Проснёшься — ты вспомни о нашей любви,

Которой мы были согреты.

И будут завидовать нам короли,

И будут нас славить поэты.

Я пела, и мне казалось, что я слышу звук дан-моя, хотя варган лежал на полу, и никто не осмеливался к нему прикоснуться. Брайер затих на моих руках, а я продолжала петь и укачивать его, и во всём мире никого больше не было — только я и он… он и я…

Когда песня закончилась, я прислушалась к его дыханию. Он дышал ровно и спокойно, как в глубоком сне. И лицо стало прежним — посвежело, трагическая морщинка между бровей разгладилась. Он был такой красивый, и я никак не могла от него оторваться. Но надо было спешить.

— Этот человек, — сказала я торжественно, гладя Брайера по высокому чистому лбу, — будет спать сто лет. И никто не посмеет его разбудить, кроме меня.

— Лучше бы перенести его на постель, — подсказал мальчишка-паж.

— Да, в Розовую спальню, — согласилась я и сказала, обращаясь и к фее Канарейке тоже: — Помогите мне.

— Я?! — она захлопала ресницами, но принялась помогать.

Втроём мы кое-как дотащили Брайера до спальни и уложили на кровать, и всё это время феечка ворчала, что парень тяжелый, и что если владеть высшей целительской магией, то можно было освоить какие-нибудь заклинания по транспортировке предметов.

— Сами почему не освоили? — спросила я.

— Мне сколько, по-вашему? — оскорбилась она. — Я и целительскую магию буду изучать только лет через пятьсот!

— Тогда помолчите.

— Фу, как грубо, — надула она губки, но замолчала.

Устроив Брайера на шёлковых подушках, я сбегала за варганом, тщательно его вымыла и положила возле кровати.

— А теперь уходите, — велела я фее и мальчишке. — Мне надо побыть с ним наедине.

— Не будем вам мешать, — с готовностью ответила фея, и они вместе с пажом вышли из спальни.

Перед тем, как закрылись двери, я услышала, что Канарейка прощебетала:

— И всё же я считаю, что это так неосмотрительно — влюбляться фее в человека. Но так романтично… И я впервые видела разделение души… Это тоже очень романтично…

Так, поторопись Марина. Тебе нельзя терять ни минуты. Я подошла к секретеру, откупорила чернильницу и взяла перо, но сколько ни искала — не смогла найти бумаги. Наверное, этот нахальный колдун всё извёл на любовные письма! Ах да, у меня же есть, на чём написать послание…

Я достала из-за пазухи договор о продаже замка и, перевернув листы на чистую сторону, принялась писать письмо Брайеру. Гусиным пером это было не так-то просто сделать, я постоянно ставила кляксы и рвала бумагу, к тому же, не могла написать всё так, как хотела, потому что мне не хватало знаний языка, на котором говорили в Швабене. Я могла писать только простыми, примитивными фразами, и это дико злило.

Исписав три листа, я так и не сказала главного. Написала, что я — Марина Крошкина, а не фея, что Карабос — это Симилла, что она и Мертен убили короля, отравив его драже, что Анька никогда не была в Швабене, что это я принесла её сумочку и фонарик, что мы с Брайером разминулись в сто лет, и что Брайеру не следует отправлять меня домой, когда я его разбужу. Не надо геройствовать, не надо отпускать меня…

Тут я остановилась, застыв с пером на весу, и на лист бумаги шлёпнулась очередная жирная клякса.

Всё верно, я напишу обо всём, Брайер прочтёт и… и не отправит меня назад. Та Марина Крошкина не проедет под Круглым мостом, не вернётся обратно и не попадёт на сто лет назад… И тогда спасти Брайера будет некому… Канарейка просто не справится…

Как всё запутано с этим временем! И кто же знает его законы?

А может, нет никаких законов? Если я уже нарушила законы этого мира, как могу надеяться, что они существуют…

Тогда… тогда…

Просто нельзя ничего менять. Нельзя — ничего — менять.

Надо написать, кто убийца, кто виноват, а про фею… то есть про меня — молчать.

Что оставить из письма?..

Я начала лихорадочно перечитывать то, что написала, вымаривая все фразы, которые говорили, что я — это фея, но в это время дождь усилился, и луна забежала за тучу.

Буду вычитывать — просто не успею вернуться…

Если оставлю так — Брайер погибнет, потому что фея не придёт…

А, пропади всё пропадом!..

Я разорвала письмо на клочки, подбежала к окну и швырнула их вон. Обрывки полетели по ветру, как перепуганные бабочки. Миг — и они пропали в темноте.

На прощанье я посмотрела на Брайера, и сердце сжалось. Как будто я прощалась со своей любовью навсегда. Но я ведь собиралась вернуться! Ведь Брайеру ещё угрожала опасность на сто лет вперёд!

Закрыв плотно двери, я в темноте сбежала по лестнице, даже не держась за перила, и увидела внизу Канарейку и пажа.

— Идёмте! Быстро, быстро! — я схватила их за руки и потащила вон из замка.

— Ваша волшебная трубочка, — Канарейка протянула мне фонарик, но я только отмахнулась.

Сейчас было не до фонариков.

— Оставьте себе, — сказала я, перебегая двор и оказываясь за воротами. — А теперь не мешайте, — отодвинув фею и мальчишку назад, я постаралась припомнить песню из колдовской книги Тедерикса.

Про розу, которая была подарена любимой девушке.

Только мне опять приходилось менять слова на ходу:

— Я розу сорву и цветок подарю

Тому, кого нежно и страстно люблю…

За моей спиной восторженно замычал мальчишка-паж, а фея Канарейка ахнула, защебетав птичкой:

— Удивительно, — восхитилась она, — никогда не видела подобной магии!

Да, песня подействовала. Из-под земли пробивались и начинали виться зелёные ростки. Они кустились и обрастали листьями прямо на глазах. Тут же на них набухали бутоны, которые распускались пышными розами, но не опадали, а ползли по стенам замка всё выше и выше. За считанные минуты розовые кусты заполонили ворота, закрыв их до самого верха, дотянулись до окон, потом до смотровых башен…

— Розы великолепны! — похвалила меня Канарейка. — Что ж, надеюсь, у красивого мальчика всё будет хорошо. А мне пора.

Маленькая птичка вспорхнула над моим плечом и унеслась в ночное небо, а я продолжала и уже заканчивала песню:

— И пусть вьётся хмель,

Я пою во хмелю.

Хмельна от любви,

Безнадёжно люблю.

Поверх розовых кустов взметнулись и легли плети хмеля, выпуская гроздья шишечек, и только тогда я замолчала.

Всё, теперь Брайер надёжно спрятан от врагов на сто лет. А через сто лет посмотрим, кто кого победит.

— Мне тоже надо уходить, — сказала я, поворачиваясь к мальчишке-пажу. — И как можно скорее. Покажи дорогу туда, откуда мы с тобой прибежали.

Луна выглянула из-за туч, и теперь она очень опасно висела почти над самыми кронами деревьев.

Мы побежали обратно, и мой провожатый так и захлёбывался от восторга:

— Вы и правда — фея, сударыня? Вы же — фея?! А та фифа — она тоже фея? И та черная? Сразу три феи! Вот мне повезло! Кто-то сто лет проживёт и ни одного даже самого завалящегося волшебника не встретит, а тут — сразу три феи! И та песня, которую вы пели — это ведь заклинание, да?

— Да, — сказала я, догадываясь, что завтра об этом будет рассказано всем. — Да, я — фея. И любой, кто потревожит сон барона фон Розена, погибнет безвременной смертью. И ещё — он не убийца короля Этельреда, это сделал граф Мертен… то есть он ещё не граф… А, бесполезно, — я в отчаянии махнула рукой и замолчала.

Объяснить это десятилетнему мальчишке — значит, поставить под угрозу его собственную жизнь. Лучше ему ничего не знать, потому что он всё равно ничего не сможет сделать.

Луна клонилась к лесу всё ниже, а паж болтал, не умолкая:

— Если вам понадобится ещё помощь, то вы меня только позовите! — клялся он. — Только вспомните обо мне! Меня зовут Сигибертус. Это значит — приносящий удачу! Я обязательно принесу вам удачу!

— Да-да, обязательно, — ответила я, думая о своём.

Мне надо успеть проплыть под мостом туда и опять обратно. И как-то постараться попасть в нужный мне временной отрезок. А что если я опять промахнусь? Как же действуют эти ворота между мирами? Может, надо попросить Круглый мост доставить меня в определённый год?

— Какой сейчас год в Швабене? — спросила я Сигибертуса.

— Шесть тысяч семьсот пятый от сотворения мира, — бодро отрапортовал он.

Я и забыла, что тут вряд ли живут по нашему летоисчислению. Значит, надо подсчитать, какой был год…

Мы оказались на том самом пригорке, где Брайер сто лет тому вперёд получил стрелу в сердце, и тут я увидела, что мы с Сигибертусом не одни.

Там, где на волнах качалась моя лодка, стоял мужчина.

Высокий, худощавый, с копной тёмных волос, он грустно понурился и смотрел в озеро, подойдя к самой кромке. Услышав нас, он оглянулся — совсем молодой парень с бледным, болезненным лицом, прижимавший к груди какие-то бумажки. Я узнала его — в неверном свете луны, на сто лет назад, но узнала сразу.

— Тедерик, — сказала я, и он встрепенулся — испуганно и суетливо.

Я остановила пажа, схватив за плечо, потрепала по голове и сказала:

— Всё, малыш, теперь ты бежишь обратно и больше не совершаешь никаких безумств. Оставь колдунов и ведьм нам, феям. Лучше ни во что не вмешивайся. Понял?

— Понял, — проворчал он. — Но вы если что — имейте меня в виду. Я — Сигибертус. Мой отец ткач, он ткёт гобелены с предсказаниями. Я тоже стану ткачом, и сотку вам самое лучшее предсказание.

— Хорошо, хорошо, спасибо, — я развернула его и подтолкнула, чтобы убегал побыстрее, а сама пошла с пригорка, навстречу Тедерику.

Луна почти касалась макушек деревьев, и я начала отвязывать лодку.

— Отойди, — приказала я Тедрику, и он послушно отступил. — А теперь слушай, — я бросила верёвку в лодку и стала одной ногой на борт, удерживая ей у берега. — Ты — подлец и завистник. И ты не мир спасаешь от легкомыслия Брайера, а убиваешь его из зависти. Потому что у Брайера есть то, чего нет у тебя, у Мертена и Симиллы…

Он отшатнулся, как будто я его ударила, но не убежал, а продолжал стоять, глядя на меня больными, жалобными глазами. Только никой взгляд побитой собаки не мог меня сейчас разжалобить.

— Брайер никогда не пойдёт на подлость, — продолжала я, — а вы — считавшиеся его лучшими друзьями, пошли на всё, чтобы расправиться с ним. Вы завидуете его счастливой особенности влюблять в себя раз и навечно. Но он не может любить вас всех, он любит только… — тут я встряхнула головой, потому что рассказывать о нашей с Брайером любви этому человеку совсем не хотелось. — Даже если он любит только себя, — твёрдо сказала я, — виноват не он, а вы. Легкомыслие и эгоизм — это не основание для убийства. А завистников всегда настигает кара. Всё в мире закольцовано, дорогой Тедерик. И вас всех накажет жизнь. А Брайер… он справится. И вы будете скрипеть зубами от зависти, глядя, как у него всё получается.

Не дожидаясь ответа, я прыгнула в лодку, перебралась в хвост и завела мотор. Теперь главное — не смотреть в воду.

Лодка летела по воде, как стрела, а я всё подгоняла и подгоняла её, посматривая на небо. Успею или нет? Должна успеть!

Мост промелькнул надо мной, как призрачная тень, и я тут же начала разворачивать лодку, чтобы плыть обратно.

— Фотографирую! Раз, два, три! — раздался крик на французском, а потом я увидела, как на Круглом мосту десять человек одновременно сделали стойку на руках.

Туристы! Везде пролезут, как мыши!

— Уходите оттуда! — заорала я так, что сорвала голос, и принялась бешено махать руками.

Моё появление на лодке произвело впечатление — туристы быстро приняли нормальное положение, встав на ноги, и так же быстро принялись улепётывать, но я-то видела, что происходит нечто страшное…

Лодка летела прямиком в берег, и лишь в последний момент я успела вывернуть её и заглушить мотор. А потом с ужасом смотрела, как исторический памятник — Рондебрюкке, что на озере Форгензе — рушится прямо на глазах. Рассыпается по камешкам, превращаясь из Круглого моста в два каменных язычка, которые сиротливо поднимаются с противоположных берегов.

Теперь портала между мирами не существовало. И теперь я не могла вернуться к Брайеру, и не могла спасти его.

Теперь мы были разлучены навсегда.