Глава 31 Высворка

Глава 31 Высворка

«Умение правильно разделать добытую дичь – одно из важнейших для охотника. Первым делом следует избавить тело от излишка крови, которая, застаиваясь в мышцах, окрашивает их в темный цвет и изрядно затем портит вкус дичины. Для этой цели опытный охотник вскроет крупные сосуды на шее зверя, однако не широкими надрезами, что испортят шкуру, но аккуратными небольшими проколами»

«Свежевание и разделка», статья в «Русском охотнике» за авторством некого Барановицкого Г.К., мещанина

Михеич ждал меня.

Я пришла затемно. Светало нынче рано. Да и рассветы весенние – скорые. Оглянуться не успеешь, как сизая зыбь истает под солнечным светом.

Пахло городом.

И навозом.

Людьми. Животные. Лесом – самую малость. И лес этот гляделся далеким, сказочным почти.

- Пришла, - Михеич выступил из тени.

Он был, как и вчера, космат и страшен, и разве что без тулупа своего, но в просторной куртке с гербовыми нашивками.

Широкие штаны.

Сапоги высокие. Через плечо – ружьишко…

- Пришла, - ответила я. И Девочка тоже тявкнула, вспугнув в кустах птицу. – Если не передумал.

- Передумаешь тут… всю ночь промаялся, - Михеич свистнул, и с другой стороны из зарослей высунулась косматая звериная харя. – И так гадал, и этак…

Он махнул в сторону леса и спиной повернулся. Мол, сама догоняй, если надо.

Надо.

Наверное.

И иду. Лес тут одичавший, если еще по самому краю хоженый-перехоженный, с вытоптанными тропками, к землянике ли, к грибным местам, то чем дальше, тем гуще он становился.

И темнее.

Но Михеичу темнота не помеха. Да и мне тоже. Ступаю мягко. И ноздри щекочет запах прелой прошлогодней листвы…

- И до чего додумался? – задаю вопрос.

- Ни до чего… тут же ж… я искал. Когда вернулся. Хоть кого найти надеялся. Все думал, не могли ж они всех вот… чтоб совсем всех не могли. Может, детишек пожалели… передали куда. Или спрятали.

Ему тяжко говорить о том.

Но говорит.

Я же слушаю. Я понимаю, что он и вправду искал. Расспрашивал. Мечтал, что найдет, что вовсе они не сгинули в той вот деревне, его девочки с волосами цвета льна.

Только не нашел он тогда никого.

- Но никого… никого… так откудова тогда взялся он? Этот вот… охотник ваш.

- Пришлый?

- Не-а… пришлый лес не знает. А этот знает… и меня. У меня свои тропы. Человек, он тот же ж зверь, если так-то. Дороги менять не любит. Я к одним тропкам привыкши, ими и хожу… и ежели так, то тропы мои отыскать нетяжко.

И график обхода выяснить тоже не так сложно. А стало быть, и избегать ненужных встреч.

И мог ли чужак?

Разве что тот, который долго тут обретается. И умениями нужными обладает.

- Главное, он свои тропы сумел положить так, что я не наткнулся… я ж вижу. И ходоков вон, и… прочий люд.

Михеич приостновился, втянул запахи.

- А… - я тоже приостановилась. Тропа? Если и так, то различить её способен был лишь кто-то, Михеичу подобный. Я бы, может, след взяла. Если бы знала, где искать. Или Девочка. – Анна? Фамилии не знаю, Васькина сестра… и сам он тоже получается? Насколько я знаю.

- Анька… - Михеич обернулся. – Это да… она вроде по крови наполовину из наших, да только… матушка её еще когда из дому ушла. Любовь… любовь – еще та пакость.

От тут с Михеичем соглашусь всецело.

- Против отцова слова пошла, да без материнского благословения. Ей долго того простить не могли. И не привечали… может, конечно, сестры там или матушка заглядывали в гости, да все тишком. А может, и не заглядывали. Не ведаю… я ж говорю, мы наособицу держались. Это как с гостем, в дом-то пустить надобно, так боги заповедали, да в свою постель не положишь. Вот… уж перед самой войной то ли замирились они, то ли вид делали… вроде как там матушка приболела. Или бабка. Или еще кто… ну давно это было! – воскликнул Михеич, словно оправдываясь за то, что не способен точно сказать, кто болел и чем именно. – Да и я-то все по лесам больше… моя, может, чего и сказывала, да слово в ухо и три мимо…

И о том он до сих пор жалеет.

И, верно, гадает, что было бы, если бы слушал больше, если бы… и никто не ответит, что было бы. Я вот себе похожие вопросы задаю. А если бы не сбежала? Если бы не решилась, если бы была послушной дочерью, хорошей сестрой, заботливой и доброй…

Сдохла бы. Зато вместе со всеми.

Что тут еще скажешь.

- Как вернулся, то… дело такое… в городе Аньку не жаловали.

- Чего?

- Того, - буркнул Михеич. – Жила она… сперва мамка её, потом и она сама… с этими.

- Ей же…

Замолкаю.

Пятнадцать, как мне? Четырнадцать? Иные рано взрослеют и сами. А других и не спрашивают, хотят ли они…

- Оно-то понятно, что не от хорошей жизни, да… - Михеич приостановился. – Да только все одно… когда эти… ушли… она в город пыталась переселиться. И понятно, чего ей там, на выселках-то да одной? Ни скотины не осталось, ни дровей, чтоб дом топить. Да и сам этот дом без хозяйской руки скоренько вид потерял. А у нее дитё на руках. Васька ж совсем малым был. Только не вышло ничего… не принимали её. При церкви… ну, церкви-то не осталось, но приехали там… в общем… вроде как батюшка, еще монахини с ним и еще какие-то бабы из помогатых. Устроились в старых конюшнях, где нынче школа. Детишек осиротелых собирали… Анька к ним сунулась было, да…

- Не взяли?

Михеич голову поднял, вглядываясь в темные космы деревьев.

- Ваську, может, и взяли бы… её вроде как к делу приставили, да через день у колодца зажали. Волосья обрили да в дерьме изваляли. И велели убираться с глаз долой. В общем, забрала она Ваську и ушла.

Выживать.

И выжила.

Одна. На полуразвалившемся хуторе, где, полагаю, еды не было вовсе.

- Я, как вернулся, узнал… заглядывал, в общем-то… предлагал ко мне пойти. Небось, сторожка уцелела. А что подгнила чутка, так не беда. Были бы руки, поправил бы…

- Отказалась?

Кивок.

Не поверила. Ни в доброту Михеича, ни в безопасность нового дома. Я бы тоже вот не поверила.

- Я ей крышу чуть подправил и так по мелочи, чего мог. Дровишками подсобил. Пару раз дичины приносил, так сказала, что нужды нету, что есть у них. Она и сама охотница отличная… А вот свиней купить попросила. Принесла брошку, что от мамки досталась. Чтоб, значит, продал и поросят взял… я и купил. Вон, в Городню съездил, на ярмароку… там, небось, получше.

- И хватило?

Михеич усмехнулся.

- Отчего же ж… сказал, что брошку залогом оставил. Как деньги появятся, значится, пусть выкупает.

- Выкупила?

- Через пару годочков. И спасибо сказала… так-то она девка хорошая, гордая только. Ну да оно бывает. Бывает, что только этая гордость и остается. В городе Аньку и ныне не жалуют, хотя давно уж та история позабылась.

История, может, и позабылась, а вот неприязнь осталась.

- Главное же ж, что людям не объяснишь, что не по своей воле она… у них боль. А зверю, когда больно, он шалеет. Человек же ж…

Еще тот зверь.

И забывать об этом не стоит.

К старому капищу мы вышли аккурат, когда солнце поднялось-таки на небо и даже пробило плотный листвяной полог.

Я ощутила, как изменился мир.

Ушла болотная сырость. Расступились дерева, оставив разве что преграду из хрупких березок. Стоило переступить и… нога провалилась в сухой хрупкий мох.

- Я туда не ходил, - сказал Михеич. – И теперь не пойду. Уж извиняй, но… не могу.

Понимаю.

Я дома тоже не решилась бы. А теперь вот… иду. Мох слабо пахнет солнцем и пылью. Поле… кажется мертвым, будто капище и вправду погибло вместе с людьми. И остался от него – серый круг, прочерченный на земле незримою рукой, да каменные идолы.

Другие.

Странно так…

- Доброго дня, - я остановилась. Идолы заняли пригорок или кочку особо крупных размеров. А может, когда-то здесь стоял дом, я слышала, что порой капища, как и храмы, прятали в домах. Или хотя бы фундамент имелся, который не ушел в землю, но остался над нею, разве что мхом порос, как старое озеро илом. – Я… не вашего племени…

Каменные лица.

Грубые.

И тесали их в незапамятные времена. Или нет?

Еще шаг.

Мха становится меньше. И ноги уже не проваливаются. Подхожу. Кланяюсь. Вздыхаю, вытаскивая из сумки хлеб. Взяла в последний миг, потому как идти в гости с пустыми руками как-то неправильно.

Хлеб самой бы испечь, но тут…

Вспоминается мама и сон.

Печь.

Тесто.

Я трясу головой, избавляясь от этих, лишних воспоминаний. И кладу хлеб пред тем, кто стоит в центре. Он огромен, больше меня, и массивен. И что-то есть в нем от Михеича. Или… на человека похож, звериною шкурой укрытого.

Или на зверя, вставшего на задние лапы, чтобы притвориться человеком?

Смотрю.

Что я хотела найти здесь?

- Я… - голос теряется. – Я приветствую вас…

И тащу нож, чтобы подарить единственное, что принадлежит мне – кровь. Крови понадобиться не так и много. Я дотягиваюсь, чтобы вымазать то ли губы, то пасть Волоха. И Громового бога, стоящего по правую руку его. Он – покровитель мужчин и воинов, но, может, не обидится? Я ведь все-таки воевала, а значит, имею право…

Я медленно обхожу их, всего шесть идолов крупных, но были и мельче, только… ушли? Сгинули? Или разорили их те, кто приходил сюда? Я вижу проплешины во мху.

Качаю головой.

А потом сажусь перед тем, в ком зверя и человека одинаково.

Смотрю.

Невыносимо долго смотрю. Спросить? А смысл? Боги не отвечают людям. Никогда не отвечали, так стоит ли надеяться на исключение.

Попросить?

О чем?

О помощи? Да… чем он может помочь? Если Охотник и вправду из его рода, то подобная просьба… странна? Пожалуй…

Поэтому вот сижу и пялюсь в каменный лик.

- Наверное, - нарушаю молчание, когда на щеку садиться муха. Вот вряд ли два события связаны. – Наверное, мне не хватает веры… никогда не хватало. Я была на редкость непослушным упрямым ребенком. И не буду врать, что хотела бы все исправить. Это глупо. И невозможно. И даже если возможно, все одно глупо… к тебе не приходят?

Понимание пришло как-то сразу.

Я оглянулась.

Так и есть. Старый седой мох. И дыры на нем… мои следы. Они затянутся. Через пару лет, потому как мхи, особенно такие, растут медленно. И если бы кто-то сюда заглядывал, я бы…

Поднимаюсь.

- Прости, - говорю. – Наверное, ты не такого ожидал… верующего… но… уж как есть.

Оглядываюсь.

Теперь внимательно, выискивая следы-свидетельства чужого пребывания. Но пустота… хлеб остается. Знаю, что звери его съедят. И там, дома, тоже приходили.

Но здесь нет и звериных отпечатков.

Я перехожу от истукана к истукану. И дальше… и по кругу, оставляя раны-дыры на мхах… и еще… я закрываю глаза и тянусь к Девочке, пытаясь донести до нее, что мы ищем. Но вот что именно ищем, я и сама толком не знаю.

Что-то.

Она заворчала и побежала вокруг поляны. Да, правильно. Я изнутри наружу пойду по расширяющейся спирали, а она наоборот, по сужающейся.

Нашла она.

Тявк. И еще один. И на него ответил басовитым лаем пес Михеича, до того скрывавшийся где-то в лесу.

- Иду, - откликнулась.

И пошла.

На самом краю, там, где седые мхи еще перемежались с тонкой травой, лежало тело. То есть… останки, правильнее будет сказать, потому что от тела остались лишь желтоватые кости и истлевшая одежда.

- Ишь ты, - Михеич тоже не отказал себе в удовольствии глянуть. – Фриц.

- Думаете?

- А чего тут думать, - Михеич наклонился и потянул что-то из травы. – Вон, пуговица…

- Может, трофейная.

- Ага… глянь. Ткань черная. И с нашивками… и пуговицы эти, видишь? Две молнии.

Вижу.

И понимаю, что такую одежду нормальный человек не наденет, сколь бы хороша она ни была. Я тоже наклоняюсь, собирая эти вот пуговицы. Одну, другую, третью. Пояс вытаскиваю. На него заявил свои права вьюнок, оплетши плотно, цепко. Розовые цветочки покачивались над воловьей шкурой, которая за годы истончилась и сделалась хрупкой.

Пряжка заросла, но тот же знак – оскаленный череп и пара молний – был вполне различим.

Фриц.

И из числа одаренных, тех, которых я… до сих пор скалюсь вот. И дышать тяжело, и перед глазами красная муть поднимается.

- Интересно, - говорит Михеич. – А голова его куда подевалась-то?

И голос его спокойный возвращает способность думать.

А и вправду… куда голова подевалась-то?

Я моргаю. И убеждаюсь, что головы нет. И наверняка, не сама она исчезла. Значит… понятия не имею, что это значит. А вот останки надо собирать, увозить. Только сперва снять придется, благо, аппарат взяла. Думала, капище засниму, пусть Бекшеев глянет, а теперь вот кости придется.

Костей в этом деле множество.

- Поможешь? – спросила у Михеича. И тот кивнул, мол, отчего бы и нет.

- Давненько он тут… Михеич помог избавить находку от вьюнка. – Ишь… странно, что зверье не растащило… да… иссохся весь.

- Что?

- Иссохся, говорю… хотя и странно… эти-то кости чистые, почитай… а тут он…

Знакомая вяленая желтоватая плоть.

- Погоди… - я делаю пару снимков, затем меняю ракурс и снова делаю. Уже захватываю не только тело, но и Михеича. Сосредоточенный его вид, задумчивость. И все одно звероватость, которая сейчас видна лучше, чем в городе.

А еще ловлю мысль.

Нужную.

Кажется.

- Тут ведь кладбище должно было быть… их. Деревенских. Неподалеку… так? Обычно ведь возле капищ его и устраивали…

Мертвые всяко к богам ближе.

- На деревах или…

- Тут, - Михеич потер найденную пряжку о рукав. А затем, пошарив в моховой подушке, вытащил полуистлевшую кобуру с ржавым револьвером. – Тут и было…

Он привстал.

Огляделся.

Махнул куда-то в сторону.

- Там он ольха стояла. Такая, огроменная… вот. И на ней помосты, стало быть.

А на помостах мертвецы.

- Какой у них обряд был? – уточняю.

Потому как разные бывают. Знаю, что там, на севере, зачастую мертвецов сжигают. А вот на юге – в землю прячут, в долбленых домовинах… слышала, что одно время вовсе дома строили, как для живых. Но это дорого. И тяжко… наверное.

Не знаю.

Может, и вовсе никогда домов не было.

- Дык… как и везде… - пробасил Михеич. – Ежели случалось кому помереть, то покойника наряжали. Как водится. И клали на древо, стало быть…

А древо стояло близ капища. Может, даже в черте его, в той, где сухо и жарко, и воздух ходит. Как и говорил некромант, идеальные условия, если так, для мумификации.

Да и зверье на заговоренные помосты не сунулось бы.

И птицы.

Я ведь знаю… я помню… у нас тоже было такое древо, где тело лежало… сколько? Долго? Наверное. Тогда мне были не интересны мертвецы. Знаю, что после тела уносили…

Куда?

- Прошлою осенью ольха свалилась, - продолжил Михеич. – Ветром её… и так, что прям с корнями. Тоже, небось, замучилась. Устала жить.

Это он…

Про ольху.

Про ольху, что встала над миром живых, но не дотянулась до небес. Про ольху, что принимала мертвецов. Про…

- А ты, - сглатываю, - к ней ходил? К этой ольхе?

Михеич хмурится.

И выдает.

- Нет… близко – нет. Это ж… когда упала… только от весной и решился, значит, разобрать… и то народец нанимал… не дело это, когда оно вот… валяется. Да и непорядок. Платить пришлось, - пожаловался Михеич.

И я киваю сочувственно.

- Но до того не ходил. На кой? Древо мертвых… чужое… ни к чему оно лезть.

Но кто-то все-таки полез.

Кто-то, кто уложил ту женщину на помосте. Кто-то, кто, полагаю, навещал её… присматривал… и пришел, верно, в ужас, увидев, что ольха упала. Тело… не повредилось? Или его подобрали?

Перенесли.

Спрятали… в доме?

А если…

- Спасибо, - говорю Михеичу. – Мешок найдется?

А то фриц там или нет, но мне надо понять, от чего он умер.

Мешок отыскался.

Загрузка...