Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 8 Строй дом и записывай на бумаге

Январский ветер гуляет по строительной площадке, вырывая клубы пара изо рта и заставляя плотников ёжиться в своих тулупах. Положенный час работы в такую стужу — тоже не сахар. После отогреваться. Пётр, Харитон, Пафнутий, Фёдор и ещё десяток мужиков, наконец, с шумом вваливаются в одно из нескольких готовых строений нового района Москвы. Впрочем, строением это назвать было трудно — просто большая, топорно сколоченная изба — грельня, каких понаставили здесь для скоротечного отдыха и обогрева.

— Ух, родная! — говорит Пафнутий, протягивая окоченевшие руки к большой печке. Все вокруг уже скинули верхнюю одежду и теперь пытаются согреться.

Пётр отламывает кусок чёрного хлеба от общего каравая и ест его вместе с салом.

— Помните, братцы, как год назад государя встретили. Кто знал, что жизнь так резко поменяется, — говорит он, глядя на пламя в топке.

— Истинно, — хрипит Харитон, отпивая горячего сбитня. — Сдержал своё слово. На работу устроил.

— Даже Мишке нашему помог! — оживляется обычно молчаливый Фёдор. — В учёные взяли! В эту самую Академию! Кто бы мог подумать? Парень босым с нами осенью шёл, а теперь таким важным стал. Отец его, сказывали, от изумления, чуть дар речи не потерял.

Мужики качают головой. Каждый раз, когда разговор заходил о Мишке, они не могли сдержать эмоций. Зря над ним смеялись, — добился своего.

— Ладно Мишка, — говорит Пафнутий, — а вот эту стройку… не пойму совсем. Что за новшества удумали? Каркасные дома… Почему не из срубов? Ненадёжно.

В горнице мгновенно поднимается шум.

— А что значит ненадёжно? — возмущается самый молодой из новичков, Афоня. — Иноземцы, говорят, давно так строят. Лес меньше тратится, да и в несколько раз быстрее выходит.

— Быстрее? — фыркает возрастной Матвей. — Сгниёт он быстрее или ветром его развалит! Дом строят на века из нормальных брёвен. А тут коробочка из досок и брусьев, чем-то обшитая… Ерунда. Никакого тепла в таком позорище быть не может. Насквозь продует.

— А вот и не дует! — упорно настаивает Афоня. — Я спрашивал у приказного. Там, грит, внутри утеплителя добавят. Кажись, глину с соломой или ещё что другое. Потеплее сруба выходит.

— Чего? — недоверчиво качает головой Матвей. — Грязь внутрь пихать? Зачем, спрашивается, выдумывать всякое? Сколько избы рубили, и все довольны были. Не понимаю.

— Не все были довольны, — вдруг вставляет Пётр. Теснота страшная. По десять человек в маленькой комнатёнке! — А нонче, так вообще, сколько людей в города идёт. Где жить-то? Сруб — долго, дорого. Каркасная же изба дешева и очень быстро ставится.

— Ещё зимой строим… — задумчиво добавляет Харитон. — Вот что удивительно. Срубы-то зимой не ставили. Лес заготовляли, а рубили по весне. А здесь круглый год работа кипит. Зимой — каркас и фундамент, весной — обшивку и кровлю, летом — отделку. Безостановочно.

— Во всех городах теперь так, — подтверждает Афоня. — Слышал от земляков. В Туле и Воронеже — такие же площадки. А на границе так теперь не просто засеки ставят, а целые крепости какие-то странные, низкие, из земли да камня. Бастионами прозвали.

Плотники слушают, разинув рты. Они пытаются понять столь быстрые перемены, но это даётся им с трудом.

— И план этот уличный, — продолжает Пафнутий. — Дома в линию, по шнуру. Расстояние меж ними огромное. Зачем столько места? Зря землю только переводят. Раньше строились по желанию. А теперь не позволяют, — по правилам велят.

— Пожару ходу не дают, — поясняет Пётр. — Так от одного дома до другого пламя не перекинется, да и телегам разъехаться есть где. Света много.

— Света? — передразнивает кто-то ворчливым голосом. — Окна-то теперь и впрямь большие велят делать. Стёкла ставить собираются. Богатым, что ли, строим?

— Всем строим, — отвечает Пётр. — Говорят, скоро указ будет — в городах деревянных домов вовсе не строить. Только каменные или вот эти каркасные.

В горнице раздаётся неодобрительный гул. Такая ломка старины начинает пугать.

— И это ещё что? — вдруг вспоминает Харитон. — Слышал я в приказе, когда деньги получал… Говорят, ко всем этим домам будут коммуникации подводить.

— Какие ещё коммуникации? Опять слово новое выдумали, — насторожился Матвей.

— Нечистоты отводить. Водостоки. Освещение. Водопровод. Тротуары.

Работники переглядываются.

— А что с нечистотами не так? — неуверенно спрашивает Фёдор. — Нормально же всё. Овраг, канава, улица для чего? Понятно, что не всё в реку сразу выливается, но не болото же в городе сейчас.

— Хотят, чтобы по трубам уходило и не на улицы.

— Блажь какая — удивляется Матвей.

— А освещение? — оживляется Афоня. — Это как? Факелы, что ли, на каждом углу?

— Говорят, масляные фонари будут. В Европе кое-где появляются, и на Руси хотят ввести.

— Маслом улицы жечь! — возмущается Матвей. — Да это же какое расточительство!

— Для порядка требуется, — пожимает плечами Пётр. — Чтобы ночью темно не было и разбойники не шлялись. Сами небось слышали, как даже боярина с охраной недавно зарезали.

— Ладно, освещение. А тротуары? — спрашивает Пафнутий. — Что такое?

— А это, брат, чтобы люди ногами по грязи не шлёпали, — усмехаются Харитон. — Будет специальная дорожка для пеших из досок или плитки каменной. Посередине — мостовая для телег. Красота.

Все молча переваривают услышанное.

— Бред… — первым ломает тишину Матвей, но уже без прежнего отвержения. — Но не наше это дело. Нам велено, — строим. А как жить будут, — их забота.

— Верно, — вздыхает Пётр. — Меняется Русь. Вон даже Мишка в учёные выбился. Значит, и нам надо не отставать. Учиться нужно. Каркас хоть и мне не непривычен, но, может, на самом деле лучше сруба выйдет.

— Работы теперь на наш век хватит, — говорит Харитон. — Города перестраивают. Не переведутся заказы.

— Главное, платят исправно, — бормочет кто-то с полатей. — И в Пастырский банк можно денежку отнести, доход приумножить.

Люди согласно мычат. Раздача денег государем им не понятна, но желание их получить перевешивает любые сомнения.

— Хватит греться, — встаёт Пётр, с неохотой натягивая тулуп. — Дело ждёт.

Плотники, кряхтя, поднимаются. Платят им только за сделанное, а значит, особо не расслабишься. Они снова выходят на мороз, оставляя в тёплой горнице лишь потрескивание дров да тихое эхо их споров.

В Академии наук, глазами Мишки

Зимой в Академии сложился свой особый уклад. Печи топились теперь с утра до ночи, и запах древесного дыма смешивался с ароматами чернил, бумаги и всяких металлов. По утрам, пока дворники расчищали снежные завалы, мы собирались в столовой — просторной горнице с длинными дубовыми столами. Пахло здесь кашами, похлёбками, рыбой и хлебом. После сытного завтрака шли творить. Упорно работали при свечах и лампах, а вечером часто собирались в большой гостиной, где стоял грубоватый, но звучный клавикорд, подаренный нам государем. Мы играли, пели, веселились. Наш Гриша оказался мастером на забавные частушки и своими шутками мог поднять настроение любому. Было чудесно! В такие минуты исчезало всякое различие между боярским сыном Иваном Милославским, мастеровым Федотом и мной, Мишкой из Каменки. Мы чувствовали себя обычными ребятами, которые занимались одним захватывающим делом.

Но отдых был короткой передышкой. Работа кипела. С бумажным патроном, благодаря Оськиной смекалке, разобрались, штык для мушкета подготовили. Мыло, стекло, железо добавили нам уверенности в своих силах.

И вот сегодня Иван снова ставит нам задачу. На столе перед ним лежат разные листы бумаги: сероватые, тонкие, белые, плотные. Глава отдела берёт белый лист, потирает его между пальцев и подносит к свету.

— Видите, братцы? — спрашивает озабоченно. — Задача от государя. Нужно создать свою бумагу. Не хуже заморской.

Он откладывает лист.

— Ситуация, скажу прямо, хуже некуда. Всё, что у нас есть, — вот этот образец, — Иван ткнул пальцем в тонкий, серый лист. — Это наша бумага, но она никуда не годится: рвётся, желтеет, быстро портится. Для книг и важных документов не подходит. К тому же мастеров уже не осталось. Последняя «бумажная мельница» недавно пришла в полную негодность, чинить её не умеют, да и смысла нет. Хорошую бумагу всё равно везём из-за моря. Но если раньше Руси хватало прежних объёмов, то теперь у нас этим огромные сложности. Учебники, карты, документы требуют все больше и больше бумаги. А её мало, совсем. Уже по завышенным ценам из Европы берём, но и то ждём месяцами.

Необходимость создания русской бумаги была очевидна, и мы с жаром взялись за работу. Первым делом принялись за изучение иноземного опыта. Размачиваем заморские листы, растягиваем их на свет, смотрим их под увеличительным стеклом. Видим длинные волокна, чувствуем лёгкую проклейку, не дающую чернилам растекаться.

Затем начинаем собственные пробы. Собрали все тряпьё, какое нашлось: старые льняные холсты, пеньковые верёвки, даже шерстяные обноски. Измельчаем их в ступах до состояния пуха. Варим в больших чанах с щёлоком из золы. Первый результат оказался плачевным. Бумажная масса вышла комковатой, с целыми неразмоченными нитками. Когда пытаемся отлить её на простых ситах из конского волоса, получаются рваные «блины», которые при сушке покоробились и пожелтели. Чернила на них расплывались мгновенно, образуя безобразные кляксы.

Вторая попытка вышла чуть лучше. Мы дольше и тщательнее растирали сырьё, просеивали массу через более мелкое сито. Бумага получилась ровнее, но всё равно рыхлой и быстро рвущейся.

Третья, четвёртая попытки… Меняли пропорции щёлока, пробовали разные тряпки, добавляли в чан мел для отбеливания. Результат оказывался таким же ужасным. Бумага рвалась, становилась серой, покрывалась бурыми пятнами. С огромным трудом у нас вышло подобие прежней русской бумаги, которую при Иване Васильевиче помогли создать иноземцы. Но это было совсем не то, что нам нужно. Казалось, тупик. Мы даже не понимали, с какой стороны подступиться, в чём состоит загвоздка. Какая-то несчастная бумага довела нас до полного уныния. Обычно весёлый Иван теперь стал хмурым и молчаливым, а затем вдруг уехал, оставив нас одних ломать голову. В итоге мы лишь попортили ещё больше материала…

Но наш начальник отдела вернулся уже на следующий день. Вошёл в горницу, где мы сидели, обложившись иноземными книгами, и тщетно пытались найти хоть какой-то ответ на наши вопросы.

— Разговаривал с государем, — коротко бросил он. — Изложил трудности. Алексей Михайлович выслушал, подумал и высказал свои задумки.

Мы замерли. До этого момента царь никогда напрямую ничего не предлагал. Он лишь ставил перед нами задачи, хоть и предельно подробные.

— Какие задумки? — спросил недоверчиво Гриша.

— Очень сложные, — ответил, словно до сих пор поглощённый мыслями, начальник естественного отдела. — Скажу честно, если бы почти месяц не пытался сам сделать бумагу, то ничего бы даже не понял из его слов.

Иван Милославский поведал нам то, что услышал от Алексея Михайловича. Во-первых, сказал, что волокна нужно не просто измельчать, а необходимо их расщеплять, разбивать молотками на мельчайшие «волоски», чтобы они лучше сцеплялись. Для этого государь предложил приспособить водяной молот, что применяют в больших кузнях. Во-вторых, сказал поменять сырьё и использовать не только тряпьё, но и лен, паклю и особенно мягкую древесину, измельчённую в стружку и долго вымоченную. В-третьих, ему не понравилась наша очистка. Он говорил, что надо пропускать размолотую массу через несколько последовательных сит и отстойных чанов, чтобы убрать даже мельчайший сор. А ещё, — то, что у меня в голове не укладывается до сих пор. Государь предложил использовать какой-то желатин. Он так назвал ту жижу, что можно получить, вываривая животные жилы и кожу. Этим желатином нужно пропитывать уже почти готовые листы. А затем полученное необходимо не просто сушить под грузом, а отжимать сырые листы между войлочными прокладками под большим прессом, чтобы окончательно удалить максимум воды и утрамбовать волокна.

Мы слушали, разинув рты. Царь предложил так много новшеств, что у нас голова пошла кругом. Какие-то сказанные детали после стольких дней работы мне и самому показались понятными и даже правильными, но вот молот, специальный пресс и какой-то жир от животных попросту шокировали. Как государь, никогда не варивший бумагу, вдруг мог предложить такое? Словно он сам где-то видел или читал о самом процессе, но ведь это просто невозможно.

Работа закипела с новой силой. Мы раздобыли, а затем переделали под наши нужды большой молот. Позже поняли, что лучше использовать деревянный, и снова что-то смастерили. Деревянные песты ужасно гремели, расщепляя размоченную смесь льняных очёсов и осиновой стружки в однородную, пушистую, почти белую массу. Следом эта масса пошла через каскад чанов — от крупного сита к мелкому.

Наконец, очищенную массу заливаем в прямоугольные деревянные формы с дном из тонкой латунной сетки. Затем медленно вынимаем полученный слой, давая воде стечь. Получился сырой, дрожащий лист. Его аккуратно перекладываем, оборачиваем войлоком. А затем, когда набралась внушительная кипа, задвигаем её под массивный дубовый пресс с огромным винтом. Крутим его вшестером, выжимая потоки мутной воды.

Полученные листы развешиваем в продуваемой сушильне. И только когда бумага почти высыхает, окунаем её в тёплый раствор желатина. Снова слегка подсушиваем, а затем пропускаем через новый пресс с гладкими цинковыми листами.

Первый лист, созданный по государевому способу, мы вынули, затаив дыхание. Он был ровным, плотным и гибким. Цвет — тёплый, молочно-белый, без пятен и соринок. Мы положили его рядом с голландским. Наша бумага оказалась плотнее, матовее, приятнее на ощупь. Она не ломалась на сгибе, а гнулась. Гриша взял перо, обмакнул в чернила и провёл линию. Чернила легли чётко, ровно, не растекаясь и не впитываясь мгновенно.

В горнице наступила оглушительная тишина. А затем её взорвал вопль Федота, который вдруг подхватил меня и начал кружить по комнате. Оська прямо-таки сиял, глядя на лист. Мы сделали это. Создали не просто бумагу, а собственную, русскую бумагу. И получилось у нас благодаря невероятному уму государя. В этот миг не восхищались им, — мы были потрясены. Как он мог это знать? Невероятно. Настоящее чудо!

Когда первая буря восторга утихла, Иван с блестящими от радости глазами, вдруг поднял руку.

— А теперь, братцы, — сказал он, и в его голосе вновь зазвучала та самая, знакомая по прошлым задачам, нотка нового вызова. — Теперь, когда основа есть, Алексей Михайлович ставит перед нами следующую цель. Бумага для важных документов, грамот должна иметь защиту от подделки. Нужно научиться делать бумагу с водяными знаками и перестать её завозить из Италии. — Глава отдела взял образец и поднёс к свету свечи. Видите? В толще бумаге проступал чуть заметный, изящный узор — знак иноземной мануфактуры. — Вот так. Узор внутри самой толщи. Это сложнее. Но… — Иван внезапно улыбнулся свой хитрой, уверенной улыбкой. — Теперь у меня есть кое-какие мысли, как этого добиться. Так что сегодня отдыхаем, а завтра — берёмся за новое. Русская бумага должна быть не только лучшей, но и самой защищённой. Чтобы каждый, взяв в руки царскую бумагу, видел — это наше.

Мы смотрим на светящийся в просвете узор и чувствуем, как внутри закипает новый, ещё более азартный интерес. Предела не было. От золы — к мылу. От песка — к стеклу. От тряпок — к бумаге. И каждый шаг вперёд начинался со слов: «Государь сказал попробовать…» И мы пробовали. У нас получалось. Зима за окном была долгой и холодной, но здесь, в Академии наук, горел такой жаркий, такой ясный огонь познания, что никакие морозы ему были не страшны.