Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 4 Неприятное открытие

Середина декабря принесла с собой настоящую зиму. Сначала небо затянуло свинцовыми тучами, и пошёл мокрый, тяжёлый снег. Он падал уже несколько дней, заваливая улицы Москвы, пригибая ветви деревьев и превращая город в белое, безмолвное царство. Затем тучи ушли, и обрушился трескучий мороз. Воздух стал сухим и колючим, выдыхаемый пар тут же замерзал, оседая инеем на бородах и воротниках прохожих. Река Москва сковалась льдом, таким толстым, что по нему уже прокладывали санные пути. Солнце стало бледным и холодным, и теперь его лучи не грели, а лишь ослепляли, отражаясь от бескрайнего снежного покрова. Избы большей части посада топились по-чёрному, и дым из труб стелился низко над землёй, не в силах подняться в ледяную высь. Жизнь в городе замедлилась, словно замёрзла.

Холод проникал повсюду. Он был в каждом дуновении ветра, в каждом сквозняке, пробирающемся сквозь щели в резных наличниках. Холод держался и в Кремле. Несмотря на пышущие жаром печи и толстые ковры на стенах и полу, ледяное дыхание зимы находило и в царские покои. И оно было в сердце у царя…

Я стою у окна в своём кабинете, глядя на заснеженный двор Кремля. За моей спиной трещит огонь в камине, но его тепло не чувствуется. Внутри у меня так же холодно, как и снаружи. Прошло уже больше недели с того момента, как приказал Хитрово разобраться в истории с невестой. Каждый день ожидания тянулся мучительно долго. Я пытался заниматься делами, просматривал бумаги их приказов, слушал доклады, но мысли мои постоянно возвращались к бледному лицу Евфимии в момент падения и настойчивым боярам, ежедневно требующим принятия решения.

В дверь постучали. Стук был тихий, но отчётливый. Так входил в покои лишь один человек.

— Войди, — отзываюсь не оборачиваясь.

В кабинет заходит Богдан Матвеевич. Поворачиваюсь навстречу и вижу на его обычно бесстрастном лице выражение глубокого смятения. Хитрово остановился у самого входа и опустился на колени, склонив голову.

— Государь, — его голос глух и прерывист. — Виноват перед тобой. Готов принять любое наказание. Смерти достоин.

Смотрю на своего начальника тайного приказа, и холод внутри сжимается в тугой, тяжёлый ком.

— Встань, Богдан Матвеевич, — говорю тихо. — И объясни всё по порядку. Что ты узнал?

Хитрово поднялся. Он не решался встретиться с моим взглядом.

— Государь, я обнаружил заговор. Страшный заговор против тебя.

Чувствую, как у меня похолодели руки. Я ожидал многого — подлости, интриги, но не этого.

— Заговор? — переспрашиваю, а мой голос звучит спокойно. — Кто?

— Мы установили слежку за теми, кто входил в делегацию, требовавшей отменить твой выбор, — начал Хитрово, и его слова лились быстро, словно он боялся, что его прервут — Удалось… уговорами и угрозами склонить к показаниям нескольких ближних слуг Стрешнева. Семён Лукьянович… он один из них. И это не всё. Масштабы ужасают. В заговоре, как я выяснил, замешаны очень многие. Знатные бояре, видные дворяне, патриарх Иосиф и даже… — Хитрово замолчал, сглотнув.

— Продолжай, — приказываю, и в моём голосе впервые звучит сталь.

— Твоя сестра, Ирина Михайловна. Её тоже используют.

Я отшатнулся, будто получил удар в грудь. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Ирина? Родная сестра, с которой привык обниматься с детства? Чувствовал, что холодна ко мне после высылки Вальдемара, но чтобы до такого… Заставляю себя выпрямиться, подавив дрожь, готовую пройти по телу.

— Что ещё? — спрашиваю, и голос вновь становится ровным и властным.

— Насчёт невесты… Евфимии Фёдоровны. Её не травили, а одурманили. Подмешали в питье зелье, а ещё туго-натуго перетянули волосы тонкой шелковой нитью. От этого кровь отливает от головы, и человек падает в обморок, похожий на падучую. Лекарь, которого они подкупили, должен был подтвердить болезнь.

Слушаю, и моё лицо становится каменным. Подлость и коварство этого плана поражали.

— При чём тут заговор? — спрашиваю. — Явно же не только чтобы опозорить Всеволожских.

— В этом и есть вся их подлость, государь, — Хитрово снова опускает глаза. — Они опорочили бы любую невесту, которую ты бы выбрал, кроме своих кандидаток. Теперь тебе не из кого выбирать. Должен будешь взять ту, что бояре предложат. И они подготовят условия… Потребуют уступок и должностей. Боярская дума вновь должна будет получить свои полномочия и даже расширить их.

— А если я всё же решу жениться на Евфимии? — спрашиваю тихо.

Богдан Матвеевич горько вздохнул.

— Государь, это невозможно. Открыто пойти против «воли Божьей», мнения патриарха и всей знати… такой выбор вызовет всеобщее недовольство. Народ тебя не поддержит. Скажут, что Всеволожские тебя околдовали. Ты же сам видел, как люди быстро поверили в падучую. Твоё звание Пастыря здесь не поможет. Патриарх, он с ними, может обвинить тебя в ереси, отлучить от церкви. Тогда всё рухнет.

— Чем я ему не угодил? Почему настроен против меня?

— Он видит в тебе угрозу своей власти, государь. Ты требуешь от него наведения порядка в церкви, искоренения пьянства среди священников, исправления книг… а ему это не под силу. Или нет желаниям. А то, что народ почитает тебя как Пастыря для него это как нож острый. Он боится потерять своё влияние. С поддержкой же заговорщиков патриарх может стать грозной силой.

— Есть ли у нас возможность подавить этот бунт? — спрашиваю, возвращаясь к главному.

Хитрово покачал головой, и в его глазах прочиталось отчаяние.

— Государь, я не понимаю как. Масштаб слишком велик. Стрешнев — лишь одна из фигур. Я уверен, есть и другие, более влиятельные. Но выявить всех за такое короткое время невозможно. Если ты завтра снова не ответишь насчёт невесты, то бунт может вспыхнуть в любой момент.

— У них есть на это силы? — удивляюсь. — У меня охрана и стрельцы.

— Есть, государь. Увы. — Голос Богдана Матвеевича стал совсем тихим. — И в этом мой главный недосмотр. На смотрины и свадьбу съехались сотни, если не тысячи бояр и дворян. Многие из них злы на тебя за отмену крепостного права и роспуск поместного войска. Они многочисленны, хорошо вооружены. Дворянское ополчение — костяк старого войска. Дворяне со своими холопами точно возьмут верх над стрельцами. У них горят глаза, многие желают вернуть старые порядки.

— А регулярные полки? Мы ведь можем их вызвать.

— Не успеют, государь. Зима. Снега по пояс, морозы. Двинуть войска — это недели, а у нас, возможно, есть лишь дни. Они ударят быстро, пока мы не опомнились.

Непроизвольно сжимаю кулаки, мысленно представляя расстояния. Хитрово прав. Зима сковала не только реки, но и быстрые перемещения войск.

— Какой ты видишь выход? — спрашиваю, прямо глядя на главу приказа. — Завтра после обеда они снова придут. И на этот раз отослать их точно не получится.

— Не знаю, государь, — признался Хитрово, и его плечи бессильно опустились. — На всё твоя воля. Я готов умереть за тебя. Мы можем сию же ночь схватить Стрешнева и ещё нескольких, кого удалось выявить. Но я почти уверен, это не остановит бунт, а лишь ускорит его. А ещё попытаться подготовить стрельцов к обороне Кремля. Возможно, сумеем продержаться до подхода помощи.

— Это не выход, Богдан Матвеевич, — качаю головой. — И Стрешнева трогать нельзя. Ни в коем случае.

Хитрово удивлённо поднял взгляд.

— Но почему? Он же заговорщик!

— Потому что Стрешнев — один из крупных вкладчиков в Пастырском банке. Если схватим его и других знатных людей без явных, понятных всем доказательств об их непосредственной вине — начнётся паника. Все ринутся забирать свои деньги. А тогда всем нам конец. Казна рухнет в один день. Богдан Матвеевич замер, осознавая глубину пропасти.

— Я не подумал об этом. Тогда мы в тупике, государь. Прости меня. Если выживу, казни. Я того стою.

— Ты виноват не в плохом поиске бунтовщиков, а в том, что работал по-старому. Ждал, когда заговор хоть как-то проявит себя. А враги поумнели, научились скрываться. Недооценивать их нельзя. Надо было работать на опережение.

— На опережение? — не понял Хитрово. — Это как?

— Необходимо не выискивать заговор, а создавать его самому. Вербовать людей среди недовольных, а затем внедрять их в среду тех, кто может быть опасен. Надо иметь верных нам среди самих заговорщиков. Не ждать, когда бунтовщики ударят, а знать их планы заранее и направлять в нужное нам русло. Бояре тоже умеют думать. Значит, надо просчитывать их на два-три шага вперёд.

Богдан Матвеевич слушал, и на его лице медленно проступало понимание. Это была новая, чуждая ему философия сыска, где ты не теперь уже не только охотник, но и режиссёр.

— Не додумался до такого, государь.

— И я неправильно оценил ситуацию. Чувствовал, что Ирина ко мне холодна, но не допускал и мысли… — Она, говоришь, не в курсе всего?

— Её используют. Нашептали, что нужно просто наказать тебя через невесту. Она не знает о самом заговоре и его целях.

— Женская месть… — произношу с горечью. — Страшная сила. И порой крайне глупая. Она ведь не понимает последствий. Если меня уберут, то её саму точно не оставят в живых. Есть ведь и другие сёстры. Всегда найдётся кого использовать ещё.

Подхожу к камину и протягиваю руки к огню, но его тепло не может прогнать лёд, сковавший мою душу.

— Иди, Богдан Матвеевич. Будь неподалёку. Но ничего пока не предпринимай. Мне нужно всё обдумать.

Хитрово молча поклонился в пояс и вышел, оставив царя наедине с треском поленьев и нависшей над ним зимней стужей, которая грозила поглотить не только его, но и всё, что было им уже сделано. Государь остался один в тишине покоев. За окном выл ветер, словно предвещая беду. Ему нужно было найти выход. Слабый, едва заметный луч в этом царстве льда и предательства. И он должен был найти его до того, как забьёт полуденный колокол.

За окнами Никиты Ивановича Одоевского метель разыгралась не на шутку. Ветер выл в печных трубах, засыпая снегом ставни и заставляя пламя свечей на столе нервно вздрагивать и отбрасывать длинные, пляшущие тени по стенам горницы. Было поздно, глухая ночь опустилась на Москву, но в этой комнате трое мужчин не думали о сне.

Настроение у собравшихся за столом былом напряжённым. Слишком многое для них стояло на кону, и все они понимали: нельзя допускать ни одного неверного шага.

— Завтра, — произнёс Семён Лукьянович Стрешнев, первым нарушая молчание. — После полудня иду к государю. Будет окончательный ответ. И он откажет. Я в этом уверен.

Фёдор Кузьмич Репнин, сидевший напротив, мрачно хмыкнул. На его лице отчётливо читался скепсис.

— С чего бы такая уверенность, Семён Лукьянович? Парень он хоть и молод, но не совсем же дурак. А если даже дурак, то окружение-то у него неглупое. Они ему все по полочкам разложат. Объяснят, что идти против патриарха и всей знати — себе дороже.

Стрешнев лишь усмехнулся на эти слова.

— Я его просчитал, Фёдор Кузьмич. Он молод да упрям. Всегда гнул свою линию и теперь попробует. Государь ведь помнит, как в прошлый раз верх взял. Думает, и сейчас так же выйдет. Не понимает, что теперь против него намного больше людей.

Репнин покачал головой, сжав в руке чарку.

— Надо учитывать все возможности. А если он захочет схитрить для вида? Согласится выслать Всеволожских и жениться на той, кого мы предложим?

— Здесь, брат мой, всё тоже продумано. Вместе с невестой, а ею будет родственница Ивана Андреевича Хованского, мы передадим ему и условия. Первое — поставить наших людей во главе всех силовых приказов. Второе — восстановить в полной мере права Боярской думы. Чтобы ни один указ без нашего одобрения не вышел. А затем понемногу, исподволь, мы его окончательно от власти отодвинем. Пусть свои книжки читает, да соколами балуется.

— Родственницу Хованского? — Репнин поморщился, словно почуяв дурной запах. — Тараруя? И почему такая честь этому пустобрёху, — не зря же его так прозвали. Неужели нельзя было из другого рода девицу найти?

— Фигура компромиссная, Фёдор Кузьмич. — Вступил в беседу Одоевский, до этого молча поглощавший здоровенный пирог. — Тараруй он, не спорю. Язык у гада подлинней лошадиного будет точно. Но сам должен понимать, — без него сейчас нам никак. Он собрал вокруг себя множество дворян, особенно из южных уездов. Обиженных, злых на царя за отмену поместного войска и крепостничества.

— А почему, собственно, без него нельзя? Силы у нас есть. — С интересом посмотрел Стрешнев на Никиту Ивановича.

— Есть, но лучше иметь больше, — холодно отрезал Одоевский. — Стрельцы Ромодановского — кость крепкая. А ещё регулярные полки могут успеть подойти. Нам нужна масса. А дворяне Хованского — это тысячи вооружённых бойцов со своими холопами.

— И что же дворяне вокруг этого хвастуна собрались? Чем их так прельстил? — не унимался Фёдор Кузьмич.

— Тем, что он из них, — ответил Никита Иванович. — А ещё языком своим поганым и привлёк. Наобещал им чуть ли не равенство с нами, боярами. Вольности всякие, земли, чины.

— И что мы позволим этим худородным выскочкам с нами сравняться? — нахмурился Стрешнев.

— Придётся, Семён Лукьянович, — голос Одоевского стал жёстким. — Самому неприятно, но иного выхода нет. Придётся дать им некоторые вольности. Но в главном мы не уступим. Местнический порядок будет полностью восстановлен. Всё вернётся на круги своя. По чести. По родовитости.

Наступила короткая пауза, где каждый казалось вновь обдумывал ситуацию.

— Так как завтра будем действовать? — спросил, наконец, Репнин.

Никита Иванович ответил решительно.

— Семён Лукьянович идёт с делегацией к государю и получает решение. Если будет отказ, то ты, Фёдор Кузьмич, немедленно посылаешь гонцов к нашим отрядам. Пусть идут на Кремль и блокируют все подходы. Я еду к Хованскому. Вместе с дворянским ополчением двигаемся на помощь. Все уже предупреждены и ждут только нашего знака.

— А патриарх? Ирина? — спросил Фёдор Кузьмич, перебирая в голове детали плана.

— Как и договаривались, Семён Лукьянович проконтролирует, — ответил Одоевский. — Патриарх Иосиф должен выйти к народу объявить, что Всеволожские околдовали государя, а люди добрые идут спасать Русь и веру православную.

— А с Иркой что? — не унимался Репнин.

— Она нам помогла с невестой на женской половине дворца, и теперь может помешать. Мало ли что болтать начнёт, когда всё утихомирится. Как власть получим, то уберём по-тихому.

Фёдор Кузьмич с облегчением кивнул, но тут же встрепенулся, словно вспомнив нечто крайне важное.

— А ещё с банком. Его надо захватывать раньше, чему туда припрутся эти худородцы из дворян. Кто знает этого Тараруя…

— Не твоя забота, Фёдор Кузьмич. — успокоил Одоевский. — Банк мы просто возьмём под охрану. Уже согласовали. Деньги с дворянами делим поровну, после того как свои вклады заберут наши ближние.

— Но тогда будут недовольные, — настаивал Репнин. — Как бы потом не начались новые столкновения.

— Для того нам и нужен Алексей живым, — мрачно пояснил Стрешнев. — Когда народ через год придёт за своими деньгами и ничего не получит, тогда мы и предъявим ему царя-обманщика. Затем и казним. Пока же пусть побудет под присмотром. Без власти и права голоса.

— Идея здравая, — одобрил Фёдор Кузьмич. — А то он и впрямь с ума сошёл, раздавая казну всякому сброду. По заслугам ему. Вот только… регулярные полки? Успеют подойти?

Одоевский снова покачал головой.

— Не успеют. Сугробы по пояс. Морозы. Больше недели нужно добираться. Кремль к этому времени будет уже наш.

— Никита Иванович, ты тоже думаешь, что Алексей не согласится уйти миром? — уточнил Репнин.

— Для нас, Фёдор Кузьмич, конечно, было бы проще без крови. Но я, как и Семён Лукьянович, думаю, что государь наш больно своенравен и горяч. Будет драться. Без крови не получится…

Одоевский отпил из своей чарки и с силой поставил её на стол.

— Ладно, братья. Поздно. Расходимся. Нужно выспаться. Завтра — день решающий.

Семён Лукьянович и Фёдор Кузьмич молча поднялись. Лица у всех были уставшими. Каждый, прощаясь, понимал, что будущий день изменит очень многое в их жизни. А за окном в это время по-прежнему выла метель, не предвещая ничего хорошего.