Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 11 Царица

Прошло больше двух месяцев со дня начала моей новой жизни. Снега по-прежнему лежат сугробами, но февральский свет уже не такой беспомощный, как в декабре. Он бьёт в окна моих новых покоев в царском дворце, и я ловлю себя на том, что жду этого утреннего луча.

Теперь всё иначе. Поначалу просыпалась и не понимала, где я. Но затем вспоминала главное, что изменилось — я стала царицей. Романова — непривычная фамилия, как и то одеяло, под которым сейчас лежу. Сегодня, как и обычно, встаю рано. Молодая постельница Маша и зрелая прислужница Ульяна Семёновна зажигают свечи, приносят тёплую воду для умывания. Моюсь, а затем начинается одевание. Сарафан, летник, убрус… Всё богато, чинно, разве только что легко. Алексей предложил отказаться от многих слоёв рубах…

— Государь ожидает к утренней трапезе, — говорит Маша, с восхищением, глядя на мой наряд.

Сердце снова замирает, а потом начинает биться часто-часто. Мы идём по тёплым переходам в его личные покои. Раньше царицы завтракали отдельно. Мой отец и дяди никогда не сажали своих жён за один стол. Женская половина, мужская — всё было строго. А здесь мы завтракаем вместе каждый день. Вот уже два месяца.

Вхожу. Он сидит за небогатым дубовым столом и просматривает какие-то бумаги. На нём простой, тёмный кафтан. Алексей поднимает голову, и лицо его освещается улыбкой. Той самой, от которой у меня внутри становится тепло и спокойно.

— Доброе утро, Фима, — говорит он.

Фима. Так меня звали только матушка с сестрой. Сперва меня это смущало, а теперь звучит совсем по-родному.

— Доброе утро, Алексей Михайлович, — кланяюсь я, как приличествует.

— Садись, садись, — машет он рукой.

На столе нет гор яств, к которым привыкла дома. Отцу обязательно подавали похлёбку, кашу, пироги с мясом, рыбу, квас. Здесь стоит самовар — диковинка, которую только недавно начали делать по чертежам государя. Рядом — две чашки. И всё.

— Чай, — говорит Алексей Михайлович, наливая в мою чашку темно-янтарную жидкость. — Попробуй. Сегодня с травами, мяту добавили.

Осторожно подношу чашку к лицу. В нос бьёт непривычным горьковато-травяным ароматом. Первый раз я попробовала этот напиток неделю назад и чуть не поперхнулась. Горький! Но государь терпеливо объяснял: «Это не брага и не мёд. Это для ума. От чая мысли яснеют». И действительно, после чашки чувствуешь себя не объевшимся и сонным, а бодрым. Словно туман из головы выносит.

Отпиваю глоток. Вкус приятный и свежий.

— А завтрак? — спрашиваю осторожно.

На стол ставят две тарелки с обычной гречневой кашей.

Гречка как у крестьян? В первые дни думала, что Алексей шутит, но оказалось у него так заведено. Государь не похож на мужчин моего рода. Все они — отец, дяди — ценили в себе и других, дородность. Полнота означала достаток, здоровье, силу. Помню, как перед смотром невест матушка и тётки буквально пичкали меня сладким и жирным. «Чтобы щёки круглее, да стан полнее! — приговаривали они. — Мужики любят, чтобы за что схватиться было!» Я ела через силу, до тошноты.

Но Алексей… Он как-то обмолвился за ужином, глядя на одного из бояр, с трудом выходящего за дверь: «Не здоровье это, а обуза для сердца. Умереть в сорок лет от апоплексии — не благость». И потом, уже ночью, тихо сказал мне: «Ты не слушай старинных обычаев. Будь такой, какова есть. Здоровой и лёгкой. Мне это милее».

Милее. От этого слова у меня тогда перехватило дыхание.

А ещё супруг не спит после обеда. Все бояре обязательно ложились часа на два-три. А он — нет. «Обжираться, а потом спать несколько часов — не от большого ума привычка», — говорил. Алексей в это время принимает кого-то, едет в приказ, новую мануфактуру, разговаривает с учёными мужами из Академии. Но даже здесь он отличается. Государь не вникает в каждую мелочь, как мой отец, а поручает дело и затем требует отчёт. «Я не могу и главное не хочу всё знать. Моё дело — выбрать, кому дать задание, а затем проверить, как выполнено» — объяснил он мне как-то. Это казалось удивительным. Как можно доверить важное дело и не контролировать каждый шаг?

Ладно сон, еда — самым большим потрясением стала забота о чистоте. Помню своё жуткое стеснение, когда меня стали учить пользоваться зубной щёткой. У нас всегда были зубочистки вместе с толчёным мелом, золой и содой. А здесь какая-то непонятная паста. Настоящим удивлением стали духи. Раньше я знала только пахучие масла да сухие ароматные травы. Слышала, что в Европе из масел и спирта делают что-то похожее. Но здесь иное — прекрасные стеклянные флаконы с благоуханной водой. Даже не верится, что наши учёные до такого могли додуматься. Капля на запястье — и прекрасный цветочный запах сопровождает тебя весь день.

Большей радостью стала уборная. У нас, как и у всех бояр, была отхожая изба во дворе. Ходить зимой в нужник было делом неприятным. Во дворце же были специальные тёплые комнаты с диковинными тронами и водоворотами. Большая чаша, рычаг, и всё смывается в какую-то трубу. Чистота и никакого дурного запаха.

Шоком стало ежедневное омовение. Государь моется каждый день, а не раз в неделю как бояре. Не просто руки и лицо, а всё тело. «Чтобы поры открывались и кожа дышала» — говорил Алексей. Пришлось мыться и мне. Сначала было как-то странно, но теперь я сама с нетерпением жду этого ритуала. Чувствовать себя чистой, лёгкой — это чудесно.

Ещё до свадьбы знала, что государь — благочестивый Пастырь. И он на самом деле благочестивый. Часто молится, помогает нуждающимся, а ещё муж не смотрит на меня сверху вниз. Говорит не приказами, а предлагает, спрашивает, помогает. Алексей часто хочет узнать моё мнение о людях, вещах, изменениях на Руси. Он очень интересно рассказывает, а ещё понимает мои чувства даже тогда, когда я их сама не до конца осознаю. Кажется, супруг может вызвать во мне любую эмоцию. Иногда это пугает, ведь не понимаю до конца, что у него в голове.

Но жизнь во дворце — это не только чай по утрам и тихие беседы с мужем. Это бесконечное море женских глаз, которые следят за каждым мои шагом. Одни — с искренним любопытством и робкой надеждой. Другие — с холодом и скрытой злобой. Алексей учил меня понимать людское отношение. Хоть мне до него далеко, но кое-что уже удаётся даже мне.

В приёмной палате всегда много придворных девиц и приглашённых боярынь. Когда я вхожу, все замирают в низком поклоне, а потом поднимают глаза. Вот молоденькая Фетинья, дочь думного дворянина. Она смотрит на мой наряд, чувствует запах духов и в её глазах — немой восторг. Для неё я словно образец. А вот — боярыня Мавра Савельевна. Лицо важное, неподвижное, кланяется всегда точно, как положено, ни на вершок ниже. А её острый, как шило взгляд, высказывает всё. Она скользит по моему наряду, и я вижу, как губы Мавры Савельевны чуть подрагивают от брезгливости. «Немецкое, непристойное», — словно говорит этот взгляд. Ей не нравится ни мой отказ от многослойности одежды, ни вкусный запах духов, ни слухи о том, что государь беседует со мной на равных и даже ест за одним столом. Для неё я навсегда останусь девкой не из самого знатного рода, да ещё и с подмоченной репутацией, которая каким-то чудом забралась на трон. Она не говорит этого вслух. Она просто смотрит. И этого достаточно.

Но самые тяжёлые встречи — с его сёстрами. Анна и Таня приходят редко, только тогда этого требует порядок. Сидят напротив меня в горнице, пьют чай с дорогим вареньем, говорят размеренно и вежливо. Чувствую, что между нами — стена изо льда. Старшая Анна вечно заводит разговор о погоде: «Зима нынче лютая и снега то сколько намело». Говорит о холоде, а в глазах — обвинение. Будто из-за меня Ирина в опале и теперь страдает.

Пытаюсь отвечать, улыбаться, спрашивать об их делах. Таня не так сурова, но тоже не хочет дружить. Так проходят наши посиделки. Они боятся меня и ненавидят за этот страх. Видят, как их брат ко мне относится. Знают о моих вольностях и даже о том, что Алексей назначил мне учителей географии, истории, естествознания. Им кажется, что я околдовала его и погубила их сестру. Однажды после такого визита не выдержала и зарыдала. Сидела одна в своей горнице и плакала от бессилия. Но вдруг в комнату зашла моя постельница Ульяна Семёновна. Она молча поставила передо мной чашку горячего сбитня.

— Не кручинься, матушка-царица, — сказала она неожиданно мягко. — Зависть и злоба точат того, в ком живут. Ты им не понравишься, как ни старайся. Они с тобой не за доброту твою и не за ум воюют. А за то, что ты — другая. А иного они принять не могут.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Почему ты мне это говоришь?

Ульяна Семёновна тяжело вздохнула.

— Я служила государю ещё с его детства. И вот что скажу, — ни в ком ещё не замечала столь удивительной прозорливости. Алексей Михайлович словно видит людей насквозь, и если он тебя выбрал, то значит неспроста. Ты должна перестать сомневаться в себе и стать ему опорой. Государь умён, силён духом, но, как он ни скрывал, я видела — у него тоже есть слабость. Государь очень одинок, словно не от сего мира. Однажды я услышала, как Алексей Михайлович сказал самому себе, — зачем мне вообще всё это? Тогда сильно испугалась, ибо поняла — Пастырь тоже человек и ему бывает по-настоящему тяжко. Он никогда не показывал своё настроение, но меня не обманешь, — Алексей тосковал. И вот когда ты появилась, государь вновь воспрянул. Знай, что в этом твоя заслуга. Вам теперь вместе Русь строить.

Она ушла, оставив меня в полном смятении. Моя заслуга? Строить новую Русь? Что я вообще могу?

Всё перевернуло одно событие. В конце февраля Алексей неожиданно взял меня с собой в поездку. Мы сели в закрытые сани и долго ехали мимо заснеженных полей. Наконец, остановились у высокого забора. За ним — гул, стук, крики. Пахло смолой и чем-то ещё непонятным.

Зашли в одно из нескольких зданий. Здесь стояли огромные печи, в которых пылал адский по силе огонь. Рабочие хватали клещами раскалённые добела полосы железа и отправляли их под тяжёлые молоты. Земля дрожала и стоял ужасный шум.

Я не могла оторвать глаз. Это было одновременно страшно и прекрасно. Мы шли по цехам, и Алексей рассказывал. О печах, что дают железо, новых дорогах, которые планирует строить летом, показывал чертежи будущих машин и механизмов. Я слушала, и восторг медленно, но верно сменялся другим чувством. Глубоким, почти физическим потрясением. Я смотрела на мужа, на его горящие глаза и понимала: муж не просто царь, который сидит в Кремле и принимает челобитные. Он — творец, который меняет всё вокруг. Алексей борется с вековой отсталостью, грязью, болезнями не силой меча, а силой ума и невероятной воли.

Раньше я восхищалась им как мужчиной, как защитником. Сейчас я увидела в нём настоящего Пастыря. Человека, который не спит после обеда, потому что каждая минута его сна — это минута застоя для всей Руси. Сам Бог направил его на этот путь, — иначе просто быть не может.

Возвращаясь во дворец, Алексей вдруг спросил:

— Что скажешь?

Я долго искала слова. Нашла самые простые.

— Я не знала, что такое возможно. Я думала, что ты царствуешь, а ты строишь…

Он улыбнулся, устало и счастливо.

— Вернее и не скажешь. Но одними руками не построишь, Фима. Нужны тысячи таких рук и сотни умных голов. И одна — самая умная, чтобы всеми управлять. Он положил свою руку поверх моей. — А ещё верное сердце рядом, чтобы не сбиться с пути.

В эту ночь я долго лежала без сна. В ушах всё ещё стоял грохот тяжёлых молотов, а перед глазами мелькали фигуры рабочих. И его лицо — озарённое внутренним огнём.

Я поняла, что больше не могу быть просто женой. Зрителем. Украшением. Ульяна Семёновна была права. Он строит новую Русь. И я хочу быть с ним. Рядом. И помогать хоть чем-то.

С этой мыслью я, наконец, уснула. А наутро меня ждало новое открытие. Страшное и радостное одновременно. У меня закружилась голова, когда я вставала с постели. Женский цвет не приходил уже в который раз. Тошнота по утрам, которую я списывала на волнения, теперь обретала иной смысл. Я позвала Ульяну Семёновну и тихо, сгорая со стыда и страха, сказала ей о своих подозрениях.

Она не удивилась. Взяла мою руку и зачем-то её долго щупала. А затем посмотрела мне в лицо.

— Похоже, так оно и есть. Надо позвать повитуху, чтобы точно удостовериться.

Мир перевернулся ещё раз. А если во мне растёт новая жизнь? Его ребёнок. Наследник. Внутри всё сжалось от ужаса. А если что-то пойдёт не так? Если не выношу? А если это девочка?

Но следом за страхом пришла новая, железная решимость. Нет. Я выношу. Я рожу. И рожу сына. Я должна.

Вечером, когда Алексей пришёл, я не знала, как сказать. Он сразу заметил мою бледность.

— Ты нездорова, Фима?

— Я думаю, здесь твой наследник растёт, Алексей Михайлович, — ответила, показывая на свой живот.

Он замер и посмотрел на меня. В его глазах промелькнула бесконечная, всепоглощающая нежность. Алексей ничего не сказал, а просто обнял меня крепко-крепко и прижал к себе. Я почувствовала, как сильно бьётся его сердце.

— Вот и хорошо, — прошептал он наконец. — И сила нам теперь прибавится. Ты только береги себя. Ради него. Ради меня. Ради Руси.

Отныне у меня тоже есть цель. Я больше не просто Евфимия, чудом спасшаяся невеста. Я жена творца новой Руси и буду его верной сподвижницей. Буду учиться, буду стараться понимать то, что он делает. Защищу его тыл и рожу ему сына.

Я кладу руку на живот и смотрю в февральское окно. Скоро весна, которая должна принести большие перемены. А я буду рядом с ним. Всегда. И в горе, и радости.