Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 5 Разделяй и властвуй

Колонны бояр и думных дворян медленно поднимались по широкой лестнице Грановитой палаты. Золотые и малиновые кафтаны, высокие горлатные шапки, серьёзные, озабоченные лица — всё говорило о важности предстоящего собрания.

Сама палата представала перед входящими во всём своём величии. Высокий сводчатый потолок, расписанный диковинными травами и птицами, опирался на массивный центральный столп. Стены были украшены яркими фресками на библейские сюжеты, а вдоль них стояли длинные резные лавки, покрытые тёмным бархатом. В центре, под самым большим изображением Спаса Вседержителя, стояло пустое царское место — массивный трон, украшенный сотнями мечей. Перед ним был поставлен стол для думных дьяков, которые не спеша и с важным видом раскладывали на него свои бумаги. Сегодня собрание должно быть расширенным, и оттого значимость мероприятия ощущалась ещё острее.

Одоевский, Стрешнев и Репнин стояли в стороне от общего потока, у резного столба. Они пришли чуть раньше остальных и теперь наблюдали, как заполняется зал, стараясь по лицам присутствующих угадать, кто что знает.

— Ничего не понимаю, — сквозь зубы прошипел Стрешнев, бегая глазами по собравшимся. — Отрёкся несколько часов назад? Добровольно? Да он вчера ещё…

— Тише! — резко оборвал его Одоевский. Его лицо казалось непроницаемым, но пальцы, теребящие цепь на груди, выдавали сильнейшее внутреннее волнение. — Ни слова лишнего. Слушаем.

Новость об отречении патриарха уже успела облететь зал, и повсюду собирались кучки знати, горячо обсуждая неожиданное событие.

— Вот не думал, не гадал, — покачал головой, стоявший неподалёку князь Щербатов, обращаясь к своим собеседникам. — Иосиф… Ну кто бы мог подумать? Он же за власть ещё недавно зубами держался. Казалось, умрёт на престоле.

— Годы, князь, годы, — молвил престарелый боярин Фёдоров Пётр Николаевич. — Говорят, ноги у него уже отказывали. Всё реже и реже выходил из палат. Чувствует, небось приближение конца.

— Смирился? — фыркнул известный своим острым языком молодой Сенцов. — Сомневаюсь. Я архимандриту Кириллу хлеб недавно продавал. Так, тот сказывал, будто патриарх в последнее время на жизнь горько жаловался. Мол, непосильно ему бремя, царь требует исправления церковных книг, искоренения пьянства среди попов, а сил уже нет. Опасался, что не справится и сан свой опозорит. Вот видать, и предпочёл уйти с честью, пока не столкнули.

— Не знаю насчёт жалоб Святейшего, но говорят при отречении, государь его всячески благодарил, и даже плакал при расставании, — возмутился Пётр Николаевич.

— Так ведь государь наш, — Пастырь. Любит он Иосифа всем сердцем и душой своей, — вставил Щербатов. — Не может иначе…

Репнин украдкой схватил Одоевского за рукав.

— Никита Иванович, да что же это такое происходит?

— Не дёргаемся. Разберёмся и без патриарха. С нами дворяне, — успокоил Одоевский, продолжая изучать обстановку.

Тем временем участники собрания начали рассаживаться по лавкам, соблюдая местнический порядок и тихо переговариваясь. Шум их голосов всё больше напоминал глухой гул пчелиного роя.

Через несколько минут вдруг встрепенулась о чём-то оповещённая охрана, а следом за ними и дьяки. А спустя мгновение распахнулись боковые двери и в палату торжественно вошёл государь. Все разом встали. Гул стих, сменившись почтительной, напряжённой тишиной.

Наш герой шёл к своему трону неспешно. Лицо его было спокойным и даже умиротворённым, но в глазах, если приглядеться, читалась холодная уверенность. Он был одет в парадный кафтан, расшитый золотыми орлами, а на его груди сверкала царская цепь. Всем своим видом государь показывал себя полновластным хозяином, но никак не загнанным в угол юношей.

Поздоровавшись с боярами и благословив их, он сел на трон. В этот момент практически у всех заговорщиков мелькнула мысль, что сейчас царь всё равно попадётся в капкан. Подготовленные люди предъявят ему претензию, и на этом самовластие мальчишки прекратиться. Он не мог ни жениться на признанной падучей, Евфимии, ни отказаться от брака, что мгновенно привело бы к унижению всей знати. Ему оставалось лишь согласиться с теми кандидатурами, что выдвинуло бы мудрое собрание, и принять все их условия. В противном случае его и без патриарха назовут околдованным. Выхода для Алексея, казалось, не существовало.

Но государь начал с другого.

— Господа бояре, думные люди, — его чистый и молодой голос уверенно заполнил всё пространство палаты. — Патриаршее дело, слава богу, разрешилось благостно и по-христиански. Как вы уже, наверное, слышали, старец Иосиф добился себе покоя, и мы со слезами разрешили ему оставить своё служение. Нового патриарха, надеюсь, изберут в ближайшее время. Но нас же интересуют прежде всего вопросы мирские. И первое, о чём я хочу говорить, есть дело справедливости.

Алексей Михайлович сделал паузу, давая собравшимся вникнуть в его слова. В зале замерли. «Какая ещё справедливость?» — читалось на многих лицах.

— Нынешней зимой, — продолжил государь, — в Москву съехалось множество служилых людей, дворян из разных уголков земли нашей. И я, беседуя с ними, многое для себя открыл. Узнал об их тяготах, чаяниях и верной службе.

На этих словах Репнин и Стрешнев невольно переглянулись, не понимая, куда царь клонит.

— Мы сидим здесь, в столице, и не всегда видим, как живут те, кто кормит страну и защищает её рубежи на своих плечах. Многие из них даже после отмены обязательной службы продолжили дело, доказав свою честь. Дворяне — это становой хребет Руси. Их саблями и верностью держится русская земля. И я считаю, что настала пора исправить давнюю несправедливость. Царь снова замолчал, обводя взглядом зал. Он видел недоумение бояр и затаённый, вспыхнувший, как искра, интерес в глазах думных дворян, сидевших на своих, менее почётных местах.

— Предлагаю, — громко и ясно произнёс Алексей, — уравнять в правах бояр и дворян.

На секунду в палате воцарилась такая тишина, что стал слышен треск горящих свечей. А потом зал взорвался.

— Что⁈ — вырвалось у седобородого боярина с конца лавки.

— Как это уравнять? — возмущённо выкрикнул кто-то другой.

Думные дворяне, напротив, сидели с раскрытыми ртами, не веря своим ушам. Затем по их рядам прошёл радостный, одобрительный гул. Один из них, мужчина лет пятидесяти с сильно обветренным лицом, не удержался и громко сказал:

— Право слово, государь, милость твоя велика!

Тут взял слово старый и уважаемый боярин Иван Васильевич Трезубов.

— Государь! — его голос, хриплый от возраста и волнения, прозвучал громко. — Помилуй! Что ты творишь? Уравнять? Нас и этих… — он с пренебрежением махнул в сторону дворян. Да это же попрание всех устоев! На них местничество держится! На родовой чести!

В ответ на эту речь решил высказаться думный дворянин и воевода Артемий Сухов.

— А на чём земля Русская держится, боярин? — его голос был грубым, но уверенным. — На твоей родовой чести или на наших саблях? Мы кровь на границах проливаем, поместья свои закладываем, чтобы ратников снарядить, а нас за людей считать не хотят! Какой мне прок, что прадед твой при Иване Васильевиче Грозном служил, коли я каждый год за Русь с крымчаками бьюсь?

— Дерзость! — вскочил молодой боярин Юрий Лисянский. — Ты кто такой, чтобы так с боярами разговаривать. Знай своё место!

— Я своё место кровью заслужил, а не тем, что в нужной семейке родился!

Шум нарастал. Лавки бояр гудели от возмущённых возгласов. Дворяне, ободрённые смелостью Сухова, поднимались со своих мест и требовали равных прав.

— Успокойтесь, господа! — пытался вразумить всех окольничий Фёдор Шереметев.

Но его уже не слышали.

— Они земли наши вотчинные отнять хотят! — кричал Щербатов. — Мои предки ещё при Дмитрии Донском владения получили! А теперь какой-нибудь сын боярский из Рязани будет со мной за столом сидеть? Да я ему в рожу плюну!

— А ты попробуй! — прогремел с другого конца зала высокий дворянин с густой чёрной бородой. — Мы не хуже тебя, боярин! Мои деды Куликовом поле полегли, пока твои в тёплых хоромах отсиживались! Права хотим, а не милостыни!

— Какой порядок? — вступил в спор ещё один дворянин помоложе. — Порядок, по которому самый бездарный боярин получает воеводство, а опытный воин годами ждёт повышения? Это не по порядок, а бардак! Государь справедливость говорит!

— Справедливость? — передразнил его Лисянский. — Это бунт! Чернь поднимает голову!

— Мы не чернь, а опора государства! — хором кричали их противники.

Спор перерастал в хаос. В воздухе висели взаимные оскорбления, обвинения в трусости и жадности. Казалось, ещё немного — и дело дойдёт до драки.

Заговорщики сидели как парализованные, даже не думая вступать в общую ругань. Одоевский смотрел на этот разгорающийся скандал с холодным отчаянием.

— Видишь? — прошептал Репнин Никите Ивановичу. — Видишь, что он делает? Стравливает нас. Дворяне теперь за него горло готовы перегрызть.

— Знаю, — сквозь зубы ответил Одоевский. — Знаю…

Стрешнев мрачно наблюдал, как Хованский что-то горячо говорил повернувшимся к нему дворянам.

Главный герой в этот момент никак не вмешивался в спор, давая страстям излиться. Он понял, что ему, наконец, удалось по-настоящему начать рушить старый порядок вещей. И этот шаг он должен закрепить.

— Тише, господа! — голос царя прозвучал властно и спокойно.

Шум стал стихать. Бояре, запыхавшиеся и красные от гнева, опустились на лавки. Дворяне же с глазами, полными надежды, уставились на государя.

— Я вижу, что вопрос этот наболевший, — сказал Алексей. — И именно поэтому его нельзя более откладывать. У бояр никто не собирается забирать их землю. Речь идёт лишь о восстановлении справедливости к дворянам. Нельзя древность рода постоянно ставить выше личных заслуг. Все мы божьи создания, и сотворены по образу и подобию его. Нет меж нами непреодолимого различия. Но мы обсудим детали позднее, в рабочем порядке. А теперь… — голос царя вдруг стал тяжёлым, — теперь я должен сообщить вам печальную весть. Весть о предательстве.

В палате вновь наступила тишина, но сейчас — напряжённая, зловещая. Все застыли, глядя на трон, казавшийся сейчас из-за сотен приделанных к нему мечей, ещё более угрожающим.

— В стенах этого дворца, — продолжил государь, и его слова падали словно глыбы, — было совершенно подлое деяние. Моя родная сестра, царевна Ирина, движимая личной обидой на меня, велела одурманить зельем избранную мною невесту, Евфимию Федоровну Всеволожскую. Служанки по приказу Ирины Михайловны туго-натуго перетянули ей волосы шелковой нитью, от чего кровь отлила от головы, и бедная девица упала в обморок, похожий на падучую.

Он выдержал паузу, дав этим чудовищным словам проникнуть в сознание каждого.

— Лекарь, подкупленный для видимости, подтвердил бы мнимую болезнь. Так хотели опозорить честный род и заставить меня отказаться от выбора. Никакой падучей у невесты нет. Она жертва подлого замысла.

Стрешнев почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он смотрел с хрупкой надеждой на Одоевского, но тот сидел с каменным лицом, уставившись в пол. Репнин тяжело дышал, а его щёки пылали багровым румянцем. Их план, такой сложный и многоходовый, был вывернут наизнанку и представлен как мелкая, почти женская склока, дело личной мести.

— И вот теперь, — голос Алексея Михайловича прозвучал с искренней, пронзительной болью, — я прошу у вас, господа, совета. Как мне поступить с родной сестрой? Как наказать её за этот грех?

Зал снова загудел, но теперь шум был иным — полным возмущения и праведного гнева. Бояре, многие из которых ещё несколько минут назад были готовы свергать царя, теперь были шокированы и оскорблены фактом низкого предательства в царской семье.

— Казнить! — громко сказал Щербатов. — За такое деяние — смерть!

— Изменница царскому роду! — поддержал другой.

Государь слушал гневные возгласы, кивая с печальным видом.

— Благодарю вас за совет. Я подумаю, какую кару избрать соразмерную её вине. Пока же она будет под строгим домашним арестом.

Алексей Михайлович откинулся на спинку трона, и его взгляд внезапно стал отстранённым, будто он скинул с плеч тяжёлую ношу. Через мгновение государь выпрямился, и его голос вновь обрёл твёрдость.

— А теперь, господа, поскольку невеста моя оказалась чиста и невинна, и нет более препятствий, предлагаю всем готовиться к свадьбе. Она состоится на следующей неделе.

Государь встал. Собрание было окончено.

Алексей Михайлович покидал палату не спеша, под громкое, смешанное и ещё не пришедшее в себя «Здравия желаем, государь!» Заговорщики же продолжали сидеть. Они не двигались, хотя вокруг них кипели споры и обсуждения — об уравнивании прав, неслыханном поступке царской сестры, предстоящей свадьбе.

Затем, встряхнув головой, Одоевский медленно поднялся.

— Всё, — тихо сказал он. — Это провал.

— Но как? — начал было Репнин.

— Молчи! — резко оборвал его Никита Иванович, озираясь по сторонам. — Ни слова. Всё потом.

Они вышли из Грановитой палаты вместе с растерянной толпой бояр. Метель ещё бушевала за стенами Кремля, и теперь она казалась им символом хаоса, в который превратились их планы. И что хуже всего — никто из них пока не понял до конца, как это произошло.