Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 1 Пастырь раздает деньги и строит флот

Ноябрьское утро в Москве выдалось на удивление ясным, но прохладным. Солнце золотило купола церквей, но осенний ветер гнал по дорогам позолоченную листву и заставлял людей плотнее закутываться в кафтаны и зипуны. По всем улицам, ведущим к центрам, текли людские реки. Шли семьями, в одиночку, группами.

Среди этого потока двигались двое посадских — Степан, плотник лет сорока, и его сосед, молодой кожевенник Мирон. Коренастый Степан с беспокойством оглядывал толпу.

— Куда люди идут, Мирон? Слышал что-нибудь? А то народ пошёл, и я следом, даже не думая, — сказал он, на ходу поправляя шапку.

Мирон пожал плечами, но в его глазах читалось сильное возбуждение.

— Говорят, сам государь речь держать будет. На площади, перед бывшим домом Никиты Романова.

— Государь? — Степан нахмурился. — Опять, что ли, указ новый? Иль налог какой?

— Да нет, слышал я, будто не к худшему. Бают, доброе, что-то объявит. Не зря же народ так стекается, не по принуждению.

— Доброе? — Степан улыбнулся, но в голосе его прозвучал интерес. — От царей доброе редко бывает, но наш-то… он другой. Вон, сына моего младшего в школу городскую взяли. Грамоте мальца учат и харчи даже бесплатно дают. Жена до сих пор поверить не может. Поборы незаконные убрали. Грех жаловаться.

— То-то и оно! — оживился Мирон. — Он ведь не только царь, наш Алексей Михайлович. Он… Пастырь. С ним сам Бог говорит. Мужик из-под Вологды мне на прошлой неделе сказывал, как весь крепостной народ у них освободили и даже недоимки простили. В деревнях царя за святого почитают. В каждой избе считай его иконка.

Людей на площади было уже несколько тысяч. Они заняли все пространство, а кто-то из ближайших жителей вместе с семьями расположились у себя на крышах домов. Прямо перед недавно перестроенным большим каменным зданием было возведено высокое деревянное возвышение. Вокруг него стояла сплошная стена царских стрельцов в красных кафтанах с бердышами на плечах. Лица у охранников были суровыми и напряжёнными, — им не нравилось стоять перед огромной толпой, от которой всегда непонятно чего ждать.

Народ гудел словно встревоженный улей. Люди перешёптывались, строили догадки. Страха не было, — было нетерпеливое ожидание. Государя не боялись, ему верили. Имя Алексея Михайловича за этот год обросло новыми легендами. Он дал волю, простил недоимки, строил школы и мануфактуры, приводил в порядок дороги, открывал промыслы. Для простого люда он был не просто царём, а заступником, почти что святым, явившимся по воле Божьей.

Вот на возвышении появляется фигура в парчовом кафтане, с царским венцом на голове. Это государь. Ропот пробегает по толпе, перерастая в гул, а затем стихает.

Царь обводит толпу медленным, спокойным взглядом. Он поднимает руку, и наступает тишина, в которой слышен лишь лёгкий ветер и крики птиц где-то в отдалении.

— Православные! — его голос, громкий и чёткий, легко долетает до самых окраин площади. — Люди русские! Слушайте слово царское!

Он делает паузу, словно давая людям приготовиться.

— Веками, от времён прадедов наших, государи русские, пёкшись о душах ваших, от своих доходов платили церкви Божьей десятину! Старались привести народ к свету истинной веры! И видно, угодили мы Всевышнему своим усердием!

В толпе замирают, ловя каждое слово.

— И возблагодарил Господь Землю Русскую! — голос царя звенит сталью. — Явился мне во сне Сам Спаситель и открыл место, где сокрыты сокровища несметные! Клад, о котором и не ведал никто! Золото, серебро, самоцветы — богатства, коих хватит на всю Русь!

По толпе проносится вздох изумления. Тысячи глаз ошарашенно смотрят на государя.

— Долго думал я, — продолжает Алексей Михайлович, и в его голосе прорывается нечеловеческая, почти исповедальная нота, — куда направить сии богатства, дарованные свыше? В казну? На новые полки? На дворцы? И понял, — не имею я на это права! Не мои это сокровища! Божьи они! И принадлежать должны не царю, а народу православному!

Теперь изумление в толпе сменяется нарастающим волнением. Шепоток пробегает от первых рядов к задним: «Народу? Раздать хочет?»

— Решил я — раздать! — как будто угадывая общую мысль, восклицает царь. — Просто так раздать! Всем! Чтобы каждый мог спокойно жить, не зная нужды! Чтобы дети ваши сыты были, чтобы стариков уважали!

Люди ахнули, и кто-то уже попытался было ринуться вперёд, но отпрянул перед сомкнувшими ряды, стрельцами. Волнение вот-вот грозило перерасти в давку.

— Но! — голос государя гремит, как набат, останавливая нарождающийся хаос. — Но не могу я так поступить! Ибо знаю — найдутся меж вами люди бессовестные! Сильные и жадные! Захватят они львиную долю, а слабых и честных обойдут! И войдёт тогда не милость, а грех и обида! Разве по-христиански это? Разве по-божьи?

Толпа стихает прислушиваясь. Логика царя проста и понятна каждому. Да, так и будет. Сильный всегда отберёт у слабого.

— Подумал я тогда, — говорит Алексей Михайлович уже тише, но так, что слышно всем, — а как же собиралась десятина? По совести! По вере! Каждый отдавал что мог! И решил я — так и вы будете получать божью милость! Не сразу, а по вере вашей! Не зря ведь десятина — число священное!

Он оборачивается и указывает рукой на массивные дубовые двери каменного дома за собой.

— Видите сие здание? Нарёк я его Пастырским банком! Не по имени своему, а по долгу — пасти стадо своё! И вот что я повелеваю!

Государь вновь обращается к народу, и в его глазах горит какой-то почти нечеловеческий огонь.

— Отныне всякий православный человек вправе прийти сюда! Может принести любую сумму — гривну, алтын, рубль — и оставить её здесь в банке на хранение! Пастырский банк — не ростовщик, не лихоимец! Он не даёт деньги под проценты! Не по-православному так поступать! Ровно через год — не раньше, дабы не захватили деньги обманщики! — вы вернётесь и заберёте свои накопления и ещё десятую часть сверху! От меня! От Бога! Безвозмездно! Так будет всегда! Сие — дар мой вам, людям русским, от богатств, данных мне Господом!

На площади стоит оглушительная тишина. Люди пытаются переварить услышанное. Принёс деньги… положил… через год забрал свои и ещё сверху десятую часть? Без всякого обмана? Просто так?

И вдруг эта тишина взрывается. Сначала отдельные крики: «Пастырь! Царь-батюшка!», затем они сливаются в единый, оглушительный рёв тысяч глоток. Люди рыдают, крестятся, бросаются на колени, простирают руки. Восторг, благодарность, любовь — всё это выплёскивается наружу, сметая все сомнения.

— Спаситель! Отец наш! Молимся за тебя! — раздаются выкрики отовсюду.

Алексей Михайлович стоит, слегка возвышаясь над этим морем преданных ему людей. Он не улыбается. Его лицо серьёзно и сосредоточенно. Минуту спустя государь делает знак рукой сотнику.

Служилые расходятся и оставляют небольшой проход. Люди, ещё не веря своему счастью, начинают медленно, по очереди входить в здание банка.

Степан и Мирон, подталкиваемые толпой, оказываются среди первых. Переступив порог, они замирают от изумления. Внутри — огромный зал с высокими сводами. Он поражает не роскошью, а неким особым, казённым порядком. Вдоль стен стоят выставленные в ряд столы, за которыми сидят приказные с кипами бумаг. Повсюду — охрана в чёрной одежде.

Но главное — не подьячие. По обеим сторонам зала, в открытых настежь железных дверях, видны другие помещения-хранилища. И там… там стоят сундуки. Десятки, сотни сундуков. И все они доверху наполнены золотыми и серебряными монетами. От их блеска в полумраке помещения слепит глаза. Это не горстка монет и даже не несколько мешков. Это — несметные богатства. Горы золота.

— Батюшки! — вырывается у Степана. — Да тут… тут на них целое царство купить можно!

К ним подходит с невозмутимым лицом один из приказных.

— Хотите внести вклад? Предъявите паспорт.

Мирон, дрожащими руками, достаёт из-за пазухи свой, ещё новенький, блестящий документ. Степан, у которого паспорта пока нет, лишь разводит руками.

— Мне… мне только посмотреть… — бормочет он.

Подьячий кивает и подзывает их ближе к одному из открытых хранилищ. Он берёт из мешочка рядом московку (золотая монета) и протягивает Степану.

— Держи. Настоящее. Царское золото.

Степан берёт тяжёлую, холодную монету. Его пальцы дрожат.

— Настоящее… — шепчет он, и его голос срывается. — Братцы! Правда! Золото! Настоящее золото!

Его крик подхватывают другие, кому тоже дали подержать монеты. В зале банка поднимается невероятный шум. Люди визжат от восторга, плачут и крестятся.

— Я хочу внести! — вдруг решительно заявляет Мирон, доставая из кошеля несколько серебряных монет. — Вот! Три рубля! Забирайте!

Дьяк аккуратно записывает его паспортные данные, вносимые деньги и выдаёт ему красивую расписку с печатью. Процесс отлажен, всё происходит быстро и чётко.

Первые вкладчики, выходя из банка, кричат на всю площадь, захлёбываясь от эмоций: «Правда! Там золота — море! Сундуков до потолка! Царь не обманывает!»

Это становится последней каплей. Те, кто сомневался, бросаются домой за своими скромными сбережениями. Толпа перед банком не расходится, а лишь растёт. Возникает давка, и стрельцам с большим трудом удаётся поддерживать порядок.

Сквозь толпу, оттесняя людей плечами, проходят несколько мрачных бояр в дорогих шубах. За ними их слуги несут тяжёлые сундуки. Бояре заходят в банк молча, презрительно окидывая окружающих взглядами. Они не верят в «рассказ» Пастыря, и не понимают, откуда он взял эти деньги. Но знать не может позволить себе упустить такую возможность. Десять процентов в год ничего не делая, — это фантастическая прибыль. И если уж простой черни позволяют нести свои гроши, то уж они-то, родовитые, внесут капиталы.

Алексей Михайлович уже давно отошёл от банка. Он наблюдает за происходящим из окна верхнего этажа соседнего здания. Государь видит ликующий народ, видит бояр, несущих свои сундуки. Он слышит радостные крики: «Пастырь! Пастырь!» Его спектакль только начинался…

А на площади народ не расходился до самого вечера. Когда двери банка, наконец, закрылись, многие так и остались ночевать на улице, чтобы с утра оказаться в первых рядах. Народ верил в государя, но теперь он верит ещё и в золотые сундуки Пастырского банка и в царя-чудотворца, который эти сундуки для них наполнил…

Конец ноября в верховьях Дона выдался суровым. Поздняя осень окончательно сдалась под натиском зимы. Холодный ветер гулял по заснеженным склонам, срывая с голых ветвей последние побуревшие листья. Река ещё не замёрзла, но у берегов уже стоял тонкий, хрупкий лёд, подёрнутый белым узором инея. Небо было низким и свинцовым, предвещая скорый снегопад.

В приречном лесу, невдалеке от Воронежа, стоял несмолкаемый гул работы. Воздух был наполнен запахом хвои и свежесрубленной древесины. Десятки людей в тёплых зипунах валили огромные сосны и вековые дубы. Раздавались звонкие удары топоров, скрежет пил, треск ломающихся сучьев и громкие, уставшие возгласы.

Игнат и Федосей, упёршись плечами в длинную жердь-вагу, дружно налегали на огромный ствол только что подрубленной сосны.

— Ну, давай, браток, ещё разок! — кряхтел Игнат с побагровевшим от натуги лицом. — Вали его, родимого!

Ствол с глухим, тяжёлым стоном накренился, заскрипел и, набрав скорость, с оглушительным треском рухнул на подстеленные ветки, поднимая облако снежной пыли.

— Фу-у-х… — Игнат вытер рукавом пот со лба и сплюнул. — Вот это махина. Для шпангоута, что ли, пойдёт?

— Для шпангоута, — подтвердил подошедший старший артельщик, Василий, держа в руках свёрток с едой. — И для киля тоже. Нам лес отборный нужен, без сучков, без червоточин. Государь-батюшка флот строит.

— Дядь Вась, а правда, что работы теперь надолго? — спросил самый молодой из лесорубов, Артемий. Он стоял с раскрасневшимся от мороза лицом, но его глаза горели любопытством. — Слышал, будто тут решили строить большие корабли.

— Правда, Тёма, — кивнул Василий, разворачивая свой сверток с хлебом и салом. Он сегодня в отличие от остальных, так и не успел поесть. — Не какие-нибудь струги или дощаники, а настоящие морские корабли. С пушками будут. Работы — непочатый край. Лесу надо заготовить — страсть сколько!

— Здесь только? Или ещё где? — включился в разговор Игнат, присаживаясь на пень.

— Ещё в Казани и Архангельске, — с уже набитым ртом, отвечает Василий. — Одновременно, понимаешь. Царь Алексей Михайлович торопит.

Артемий, слушая это, покачал головой и скептически хмыкнул.

— В Архангельске — ладно, море и порт есть. А в Казани и Воронеже зачем? Где здесь море-то? И куда корабли плыть собираются? Застрянут же на первом мелководье. Для красоты, что ли, строить решили?

Игнат и Федосей, переглянувшись, усмехнулись. Василий сдержанно вздохнул, отложив еду.

— Умник нашёлся, — сказал Игнат, покручивая ус. — Учёные мужи из царской Академии приезжали, наши корабелы и даже англичане с ними. Карты тут чертили, берега мерили. Они, по-твоему, дураки? А ты, Артемий, стало быть, всех умнее?

— Да я не про то… — смутился парень. — Место, по-моему, глупое. Дон хоть и большой, но не море же…

— А ты сам иди в академики. Топор на время отложишь да научишь их, коль такой разумный, — поддел его Федосей. — Объяснишь учёным этим, почему здесь строить флот неправильно.

Артемий насупился, обидевшись на насмешки.

— В академики я не пойду. Слышал я про них, что сами чуть ли дурные от книг своих становятся. Глаза портят, сутулые ходят. А вот в корабельные мастера… это да. Я слышал, там плотники всегда нужны. Я же топором не хуже любого мастера владею.

Это заявление вызвало новый взрыв смеха у бывалых работников.

— Ого-го! — протянул Игнат. — Разошёлся! Смотри, какая птица высокого полёта нашлась! Из лесорубов прямо в корабельные мастера!

— А что? — вспыхнул Артемий. — Разве нельзя? Говорят же, сейчас строителей флота набирают.

— Набирают, — подтвердил Василий, снова принявшись за еду. — Только учиться там надо, Тема. Небось, думал, что корабль поднимать — это как избу срубить?

— А что там такого? Доски обтесать, скрепить…

— То-то и оно, что не «такого»! — перебил его Федосей. — Ты хоть один большой корабль видел? Не струг, а настоящий, чтобы паруса и пушки?

Артемий промолчал, признавая своё поражение.

— Вот и, выходит, не разбираешься, — заключил Игнат. — А твердишь, не понимая, что «место глупое». Думать надо, что говоришь.

— Англичан-то зачем государь выписал, как думаешь? — вступил Василий. — Для баловства всякого? Так нет же. Своих мастеров, которые большие корабли строить умеют, у нас и нет. Вот и учатся наши у них. А ты сразу в мастера намылился. Нет, парень, сперва поучись, в подмастерья затем поступай. Не тотчас корабелами становятся.

Артемий замолчал, но по его упрямо сжатым губам и задумчивому взгляду было видно, что обида прошла, а желание осталось. Он смотрел на огромные, пахнущие смолой стволы, на груду уже помеченных зарубками брёвен, готовых к отправке на верфь. В его голове рождалась новая, невероятная для обычного лесоруба мысль. Он представил себе не просто нагромождение брёвен, а остов будущего корабля. Большого, с мачтами и парусами, который он сам будет строить.

— Ладно, — тихо сказал Артемий, скорее самому себе, чем другим. — А попробовать-то можно? В ученики?

— А кто тебе не даёт? — пожал плечами Василий. — Верфь внизу по реке начинают обустраивать. Спросишь — направят. Только смотри, — старший артельщик глянул на него строго, — если возьмут, язык за зубы и уши на макушку. Слушай, что старшие говорят, и делай, что велят. А умничать — брось. Здесь не до этого. Дело серьёзное, государственное.

Артемий кивнул. Он поднял топор и со свежими силами вонзил его в очередное бревно, чтобы обрубить выступавшие сучья. Его работа обрела новый смысл. Он уже не просто валил лес, а готовил материал для своего будущего. Стук топоров и скрежет пил наполнился для него иной музыкой — музыкой стройки, которая вот-вот начнётся и, возможно, изменит и его собственную судьбу.

А вокруг, несмотря на холод, кипела работа. Лес рубили, очищали от веток, волоком тащили к реке, где их готовили для сплава. Все здесь осознавали — дело это важное, царское. И пусть молодой Артемий пока многого не понимал, но его упрямое желание стать частью этого большого дела было тем самым кирпичиком, из которого и складывалась будущая мощь страны.