Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 10 Церковь наводит порядок

Февральские морозы сковали землю железной хваткой. Снега выпало столько, что дороги между Москвой и её окрестностями превратились в едва различимые тропы меж белых сугробов. Но сегодня один из таких путей, ведущий к богатому Спасо-Преображенскому монастырю, расположенному в тридцати вёрстах от столицы, был уже с утра прорезан полозьями тяжёлых саней.

Большой отряд из Москвы остановился у могучих ворот монастыря. Из передних саней одним из первых показался укутанный в простой, но тёплый тулуп поверх чёрной рясы, глава приказа Духовных дел Иван Неронов. За ним, звякая оружием и тяжело ступая по снегу, высыпались стрельцы в красных кафтанах — человек пятьдесят крепких ребят. Их возглавляли невысокий, но плотный стольник Григорий Волынский, а также несколько подьячих.

Тучный настоятель монастыря, игумен Пантелеймон вместе со своими ближними уже вышли навстречу нежданным гостям.

— Владыко! — заговорил он, широко улыбаясь, но его глаза в это время тревожно бегали по строю вооружённых стрельцов. — Какая нежданная радость! Милости просим в обитель нашу. С дороги небось продрогли? Угощеньица, сбитня горячего…

— Благодарствуй, отче Пантелеймон, — голос начальника приказа прозвучал холодно. — Не по трапезе ныне. По царскому указу и воле государя нам надлежит произвести осмотр монастырских строений и мастерских.

Улыбка на лице игумена замёрзла.

— Осмотр? Да о чём речь, владыко? Всё у нас богоугодно, по уставу… Монашеская же обитель неприкосновенна.

— Именно для охранения её святости и чистоты мы здесь, — отрезал Неронов. Он сделал едва заметный знак рукой. — Стольник, начинайте.

Григорий Волынский шагнул вперёд.

— По порядку! Первым — братский корпус и трапезная! Вторым — погреба и кладовые! Третьим — мастерские, конюшие, людские избы. Ничего не ломать, но осматривать тщательно!

Стрельцы двинулись внутрь монастырского двора, рассыпаясь группами. Игумен побледнел.

— Да что вы творите⁈ Это святотатство! Я буду жаловаться митрополиту!

— Твоё право, — спокойно ответил Неронов, не сводя с него пристального взгляда. — А пока иди с нами. Покажешь всё сам.

Первые минуты всё шло относительно спокойно. В братских кельях нашли лишь обычную монашескую скудность. В трапезной пахло щами и ржаным хлебом. Но напряжение нарастало. Монахи, столпившиеся во дворе, перешёптывались, глядя исподлобья. Чувствовалось, что ждут чего-то.

Ситуация резко изменилась, когда группа стрельцов во главе с Волынским направилась к низким, крепким постройкам у дальней стены — монастырским мастерским и амбарам, — путь им внезапно преградили несколько десятков человек.

Это были не монахи, а крепкие мужики в простых зипунах, но с добрыми ножами за поясом. А у иных в руках были бердыши, сабли, дубины. Они вовсе не выглядели испуганно, а скорее сильно разозлёнными. Холопы? Но чьи?

— Стой! — гаркнул один из них, широкоплечий и с кривой губой. — Куда прёте? Здесь частные владения!

— Отойди в сторону. По государеву делу, — твёрдо произнёс стольник, положив руку на эфес сабли.

— А мы по хозяйскому делу! Не пустим! — Губастый не отступил, а его люди подошли плотнее.

Глава Духовного приказа, подошедший сзади, не стал даже пытаться уговаривать.

— Григорий, расчисти путь.

После этих слов началась свалка. Губастый рванулся вперёд и нанёс быстрый удар саблей по голове ближайшего стрельца. Следующим наскоком он чуть было не зарубил и самого стольника. Тот сумел уклониться, но упал в снег. Вооружённые холопы бросились на стрельцов с рёвом. Звон стали, крики, матерная брань, хруст ударов. Бились остервенело, но служилые явно превосходили в выучке. Не в меру прыткий вожак был зарублен целой группой мгновенно окруживших его стрельцов, а ещё пара неплохих бойцов из холопов погибли следом в скоротечной схватке. Через несколько минут всё было кончено. Ряды трупов лежали в розовеющем снегу, кто-то стонал, остальные были оттеснены к стенам и побросали оружие, теперь покорно ожидая участи.

Иван Неронов, казалось, вёл себя совершенно невозмутимо. Несмотря на свой сан, он спокойно переступил через несколько тел и подошёл к запертым дверям большой мастерской.

— Ломай! — велел он стрельцам. Удар, звон железа — дверь распахнулась.

То, что открылось их взглядам, заставило всех ахнуть. Просторная мастерская была набита станками. В сторонке жались испуганные работники. Их страх был понятен. На столах лежали свинцовые формы, медные кружки, складни, мощевики. Это было не просто лихое дело, — оно уже выходило за рамки. Не гнушаться подделывать не только деньги, но и святыни в самом монастыре — попахивало чем-то совсем поганым.

На этом фоне обнаруженные позже в погребах сотни вёдер медовухи казались безобидной шалостью. Улов был по-настоящему впечатляющим. Приказным понадобилось почти четыре часа, чтобы описать найденное. Но когда Неронов вновь подошёл к игумену, тот хоть и был хмурым, но всё же, не выглядел испуганным.

Глава Духовного приказа удивлённо хмыкнул и велел:

— Увести его и всех причастных.

Когда всё было кончено, Волынский подошёл отчитаться.

— Владыко, дело закончено.

— Хорошо сработали, благодарю.

— Да, жаль только, что Пантелеймону всё равно, думаю, с рук сойдёт, — с горечью вдруг выговорил стольник. — Церковный суд его рассудит по-своему. Назначат ему, может, епитимью на годок-другой в дальнем монастыре. Скажут, мол, он не ведал, что в мастерских творилось. Отсидится тихо, а позже его снова настоятелем сделают.

— С чего так думаешь, Григорий? Какой в этом прок?

— Всегда так. Настоятели — обычно ставленники бояр. За тем же Пантелеймоном точно стоят серьёзные мужи, и он им ещё понадобится. Боярам напрямую непотребством опасно заниматься. А под сенью креста, что только не делается. В женских монастырях и вовсе блуд открытый.

Неронов слушал молча, глядя на дымящиеся трубы монастырских келий, но затем покачал головой.

— По-старому мыслишь, стольник. Времена меняются. Согласно новому указу государя, все уголовные преступления полностью изъяты из ведения церковных судов. Приказу моему доверено навести в делах духовных порядок, и я на это жизнь готов положить.

— А сам церковный суд? — удивлённо спросил стольник.

— Церковный суд будет заниматься исключительно делами духовными — ересью, нарушением устава, нерадением в службе. И набирать судей теперь будем строго. По знакомству и за мзду не позволим пройти.

— Так, значит, Пантелеймон ответит? По всей строгости?

— Ещё как ответит, — кивнул Неронов. — Он пока не знает, что судить его будут не знакомые из духовенства, а царские судьи. У них не забалуешь. За всё ответит и покровителей своих сдаст, коли пыток избежать захочет.

Усталость с лица Волынского сдуло мгновенно.

— Понял, владыко. Значит, правда, есть надежда. А то раньше, — творилось тут чёрт знает что, а нам ходу не было.

— Теперь везде так будет. Приказы отданы, — проверят каждую церквушку. Всё имущество поставим под строгий учёт, за нарушение будем наказывать вдвойне. Нельзя творить тёмные дела, прикрываясь верой. Нельзя обманывать Бога и Пастыря.

Глава Духовного приказа повернулся и пошёл к саням, не оглядываясь на опозоренную обитель. За ним двинулись стрельцы, ведя задержанных. Снег под их ногами хрустел громко и требовательно, будто вторя новому, суровому закону, пришедшему в эту тихую, развращённую сытостью, глушь…

Иван Неронов был человеком деятельным, твёрдым, решительным, невероятно честным. Его недостаток заключался лишь в опасении нового. Он упорно отрицал необходимость менять то, что работало, и многих это злило до крайности. Впрочем, государь, узнав о такой его черте характера, к удивлению многих, не отстранил нашего героя, а наоборот приблизил. Этот поступок царя, вводившего изменения неслыханными темпами, поставил Боярскую думу на время в полный тупик. Все знали, — привлекают похожих по духу. Но для Алексея Михайловича, казалось, не существовало никаких внутренних ограничений. Сам же глава нового приказа пытался разобраться с падающими на него проблемами ровно так, как он разбирался с любыми трудностями, — выправлять, наводить порядок и дисциплину, а также убирать непонятно откуда появившуюся, на его взгляд, дурь.

На следующий день после громкого обыска в Спасо-Преображенском монастыре Неронов должен был встретиться с группой виднейшего духовенства, представляющих собой движение ревнителей благочестия. Этот кружок начал работу ещё при патриархе Иосифе, но быстро оказался в тупике. Важность деятельности подобной группы тогда понимали многие церковные иерархи. Именно это движение чётко донесло мысль до власти, что русская церковь после Смутного времени неуклонно идёт к гибели. Огромное количество ошибок в религиозных книгах, несоответствие богослужебных обрядов мировым, распущенность и неграмотность священников, — не замечать подобного становилось не только опасным, но и преступным. Что-то надо было делать, но как — никто не понимал.

Встреча с «ревнителями благочестия» сразу пошла не так, как её представляло духовенство. Пятеро учёных иерархов: инок Арсений, иеромонах Сильвестр, протопопы Феофан, Иван и Прохор, — сидели в одной из палат Духовного приказа за столом, обсуждали, казалось, нерешаемые сложности церкви и ожидали встречи с новым начальником.

Иван Неронов зашёл в зал быстро и твёрдо, как обычно, входит хозяин в запущенную клеть, которую предстоит вычистить. Все за столом встали и поклонились. Начальник приказа кивком головы велел им садиться, и сам занял место во главе. Без всякого предисловия, он бросился в омут.

— Государь повелел навести порядок в церковных делах. Ваша часть — знания и обряды православные. Что имеете сказать?

Отец Арсений обменялся взглядами с остальными, взял со стола толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте и бережно положил его перед Нероновым.

— Владыко, мы начали, как и велено, сверку служебников и требников. Работы — тьма кромешная. Ошибки, описки, разночтения на каждом шагу. Возьмём, к примеру, эту молитву восьмого гласа…

Он открыл книгу, отыскал закладку. Его тонкий палец ткнул в строку.

— Здесь, видите, в списке стоит «оумъ», а в другом — «умъ». Разница в одной букве, но смысле искажается. А здесь, в пасхальном каноне… Таких мест — тысячи. Мы по крупицам собирали древние списки, сравнивали.

— И что предлагаете? — спросил Неронов, не глядя в книгу. Он в упор смотрел на отца Арсения.

— Мы предлагаем не просто исправлять описки! — не выдержал молодой Сильвестр с горящими щеками. — Нужно коренное изменение! Надо взять за основу греческие оригиналы, самые древние и точные. Наши русские книги искажены переписчиками, многие из коих были малограмотны. Мы рискуем впасть в дикость, владыко! Церковь наша может отклониться от истинного пути!

В комнате повисло напряжённое молчание. Глава приказа медленно перевёл взгляд на Сильвестра.

— Греческие оригиналы, говоришь? — его голос прозвучал тихо, но так, что Сильвестр невольно откинулся на спинку стула. — А кто сказал, что они, правильные? Греки сами под османом живут, веру свою за деньги продают. У них патриархов, как собак, меняют. А у нас — своя традиция, свой уклад.

— Но владыко! — воскликнул Феофан, человек по натуре спокойный, но сейчас и он был крайне взволнован. — Логика требует! Если уж исправлять, то брать за основу самый древний и самый проверенный источник. Греческие книги — они от самих византийских отцов идут. Наши переписчики нагородили…

— Наши переписчики — наши предки, — отрезал Неронов. — И молились они по этим книгам, и святости достигали. Ты может, скажешь, преподобный Сергий Радонежский в ереси был, потому что молился по «испорченному» служебнику?

— Нет, конечно, но… — замялся Феофан.

— Не делать глупостей! — глава Духовного ведомства положил мозолистые ладони на стол. — Вот, что скажу. Я не патриарх. Мне государь приказал порядок навести, а не новшества вводить. Порядок — это чтобы книги были едины и не было разнобоя в чтениях. А не чтобы старую веру на греческий лад перелицовывать.

Отец Арсений вздохнул, и в его голосе прозвучала тихая, но твёрдая убеждённость.

— Владыко, прости, но в этом и будет заключаться порядок. Невозможно выборочно исправлять. Если мы берём греческий образец для текстов, то логично привести в соответствие и обряды. У нас многое искажено: и крёстное знамение, и перстосложение, и хождение посолонь…

Неронов побледнел от едва сдерживаемой ярости. Он медленно поднялся, опёрся руками о стол и наклонился вперёд.

— Обряды? — прошипел Неронов. — Ты замахнулся на самое святое, отец Арсений. На то, как народ веками Богу молился. Двуперстие что, по-твоему, ересь? Это наша русская святыня! А ты мне про «хождение посолонь»… Да народ тебя самого посолонь вокруг храма погонит, если такое услышит!

— Владыко, успокойтесь, — попытался вступить Иван-справщик, но Неронов продолжил.

— Нет! У меня с вами разные взгляды на порядок! — голос его гремел, заставляя дребезжать стёкла в окнах. — Ваш порядок — всё сломать, всё переделать по чужому. Мой порядок — очистить то, что есть от наносной грязи, но основу не трогать! Книги исправлять — да! Ищите оригиналы, ищите лучшие списки, самые древние, что есть на Руси! Сверяйте, приводите к единому. Но не отказывайтесь от них полностью! Не говорите, что всё наше — кривое и убогое!

— Но как же иначе? — вскипел Сильвестр. — Если позже найдутся ещё более древние списки, и они окажутся другими? Мы снова будем всё переделывать? Нужен чёткий, незыблемый образец!

— Образец — это наша вера! — ударил кулаком по столу Неронов. — А не пергамент, привезённый бог весть откуда и бог весть кем написанный! Всё будет решаться в рабочем порядке. Не по-вашему и не по моему хотению, а так как будет полезно и правильно для Церкви и народа! А пока — делайте, как сказано. Исправляйте ошибки, приводите к единообразию тексты. И не о каком изменении обрядов — ни слова! Понятно?

В комнате установилась гробовая тишина. Духовенство было потрясено такой категоричностью. Наконец, отец Арсений медленно поднял голову.

— Владыко, тогда получается, мы латаем дыры на ветхой одежде, не пытаясь починить ткань. Нельзя исправить книги, не затронув обрядовую сторону. Это единое целое. Иначе выйдет каша. Нельзя служить по исправленному тексту, продолжая креститься «неправильно» с точки зрения того же текста. Это лицемерие…

Неронов сел. Внезапно вся ярость из него ушла, сменившись холодной, усталой твёрдостью.

— Лицемерие, говоришь? А, по-моему, лицемерие — это ломать вековые устои, потому как некие книжники решили, что у греков правильнее. Мы не знаем, отец Арсений, где на самом деле правильнее — у них или у нас. Мы знаем одно: наша вера — крепка. Наши святые — реальны. Наш народ — понимает своё богослужение. А вы предлагаете всё это вывернуть наизнанку. Нет.

— Но греческие обряды древнее! — не унимался Сильвестр, уже почти не скрывая отчаяния. — Они ближе к истокам!

— Древнее — не значит святее, — отчеканил Неронов. — Русь приняла веру от Рима, но взрастила её на своей земле, по-своему. И это — наше. Таково моё решение как главы Духовного приказа. Не будете ничего нового вводить. Я не патриарх, чтобы на такое дерзнуть. И вы — тем более. Не вам проявлять гордыню и решать, как всей Русской Церкви молиться. Будет новый патриарх — он и рассудит. А пока — работайте в указанных рамках.

Наступила долгая пауза. Первым не выдержал Феофан.

— Тогда, владыко, может, лучше подождать избрания нового патриарха? Чтобы не делать лишнюю работу…

Неронов резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло недовольство.

— Ждать? Кого ждать? Неизвестно, когда патриарха изберут. Бывало, что годами на Руси его не было. А государь требует навести порядок сейчас. Сию минуту. Вам что, царская воля — не указ? Вам надо было тогда лучше с прежним патриархом работать, коли вам так новые обряды нужны. А не выступать теперь, когда за порядок с меня спросят.

— С прежним было невозможно! — вырвалось у Сильвестра, и в его голосе прозвучала горькая обида. Он был стар, немощен и ничего не хотел делать. Он…

— Молчать! — голос Неронова прозвучал как удар бича. — Не тебе судить святейшего патриарха, пусть и бывшего. Это не твоего ума дело. Я знаю свою работу. И вы знайте свою. Исправляйте книги, ищите ошибки. Приводите в порядок. А о большем — забудьте.

Казалось, спор зашёл в тупик. Кружок духовенства был деморализован. Они видели в главе приказа не союзника, а стену. Отец Арсений грустно покачал головой.

— Одно дело — ничего не хотеть, как прежний патриарх. И другое — сознательно идти в дикость, закрывая глаза на ошибки. Мы хотели помочь Церкви, владыко. Не погубить её.

Неронов снова вскипел. Он встал и, казалось, его худая фигура заполнила собой всю комнату.

— В дикость? Вы о какой дикости говорите? — его слова падали словно камни. — Первые духовные семинарии на Руси уже начали работать! По царскому указу! В них будут учить и грамоте, и богословию, и порядку. О какой дикости речь? Раньше-то что было? Убогие монастырские школы, где и писать-то толком не учили! Из-за этого у нас и священники сплошь неграмотные! С трудом читают по слогам! А теперь будет иначе. И это — порядок. Настоящий порядок, осязаемый. А не эти ваши греческие фантазии.

Он отдышался, снова сел, поймал на себе поражённые взгляды. Его слова о семинариях, видимо, достигли цели. Такому возразить было невозможно.

Воспользовавшись замешательством, Иван Неронов вынес приговор.

— У вас есть год. Ровно год. Чтобы привести в порядок основные служебники и требники. Сделать их едиными по всему государству.

В комнате мгновенно поднялся страшный шум.

— Год⁈ Владыко, да это невозможно! — ахнул Прохор-справщик, до сих пор молчавший. — Тысячи страниц! Сотни книг! Сверка, правка, переписывание…

— Невозможно, если ничего не делать, — холодно парировал Неронов. — А если работать — всё возможно. Привлекайте грамотных подьячих. Пусть пишут под вашу диктовку с готовых образцов.

— Приказных⁈ — отец Арсений был шокирован до глубины души. — Мирян? Чтобы священные тексты переписывали? Да они сана не имеют! Кощунство!

— Писать — это не молиться, отец Арсений. Это ремесло. У приказных рука поставлена, пишут они быстро и чётко. Вы же будете проверять каждую строку. Так вдесятеро быстрее будет. А не хотите подьячих — сидите сами, дни и ночи, над книгами. Безвылазно. Выбирайте.

Отец Арсений обвёл взглядом своих товарищей. В его глазах читалась тяжёлая, вынужденная покорность.

— Хорошо, владыко. Будем привлекать приказных для переписки. Но проверка — только наша. Каждая буква.

— На то и расчёт, — кивнул Неронов. Его лицо немного смягчилось. Спор окончен, решение принято, работа будет делаться. Это его устраивало. Распишите объём труда, предоставьте расчёты на бумагу, пергамент, чернила, оплату писцам. К концу недели. Всё ясно?

Все кивнули. Враждебность и пыл спорщиков сменились усталой деловитостью. Они поняли главное: Неронов — не богослов, а управленец. Жёсткий, прагматичный, безжалостный к отклонениям от поставленной цели.

Совещание закончилось. Глава Духовного приказа первым поднялся и вышел. А в комнате ещё долго стояла тишина. Затем внезапно Сильвестр с силой швырнул на стол перо.

— Невежда! Он всё погубит!

— Нет, — тихо сказал отец Арсений, глядя на захлопнувшуюся дверь. Неронов помешан на порядке, и он его наводит, как понимает. А это, как ни рассуди, всё же лучше, чем ничего.