Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 6 Разбор полетов

И вот я снова у себя в кабинете. За спиной потрескивают смолистые поленья в камине, но я почти не слышу их. Стою у окна и гляжу на застывший в зимнем оцепенении двор Кремля. Всё также бело и безмолвно, но внутренний лёд, сковывавший меня с утра, начал понемногу таять. Смятение и горечь от предательства сестры ещё живы в сердце, но поверх них уже наслаивается тяжёлая уверенность в правильности решения. Слабость здесь не прощается.

В дверь стучат. Узнаю этот тихий, но чёткий стук.

— Войди, Богдан Матвеевич.

Хитрово входит и замирает у порога. Он выглядит уставшим, но в то же время собранным. Интересный у меня всё-таки человек, глава приказа Внутренней Безопасности.

— Садись, — обращаюсь к нему, подходя к столу. — Докладывай. Начни с патриарха. Уехал?

— Уехал, государь. — Хитрово опустился на скамью, выпрямив спину. — Всё прошло, как ты и предполагал. После предъявления доказательств заговора… он сломался. Полностью. Когда объявил об отречении, стал и вовсе похож на пустой мешок. Несколько раз подходил и всё спрашивал, простил ли его царь-батюшка. Говорил, что ослеплённый гордыней, поддался нашёптываниям, но душой против тебя не был.

Я слушаю, глядя на огонь в камине. Вспоминаю Иосифа — старого, немощного, но такого жадного до власти и почёта. Вспоминаю свои слёзы, которые обронил, прощаясь с ним. Жалость и жестокость — странное сочетание, но именно оно рождает силу.

— Простить? — тихо усмехаюсь. — Нет, Богдан Матвеевич, такое не прощают. Патриарх не просто ошибся. Он пошёл против государства. Пусть доживает свой век под надёжным надзором в дальних монастырях.

— Понял государь. Распоряжусь.

— Что сестра? — спрашиваю, и мой голос непроизвольно смягчается. — Как Ирина?

— Под стражей в своих покоях. Призналась практически сразу. Говорит, что просто хотела «проучить» тебя, отомстить за Вальдемара. Ей так якобы стрешневские девки насоветовали. О масштабах заговора и боярах, клянется, не ведала.

Закрываю глаза на мгновение. Передо мной встаёт образ сестры — не гордой и холодной царевны, а испуганной девочки. Мы же росли и играли вместе. И вдруг эта девочка, движимая обидой и чужой подначкой, чуть не погубила всё.

— Не ведала… — повторяю я с горечью. — А что если бы план заговорщиков удался? Ладно… Пусть посидит в Новодевичьем. Лет пять. Под строгим присмотром. Потом, наверное, вернём. Сестра как-никак, родная кровь.

— Милостиво, государь, — тихо замечает Хитрово.

— Не милостиво, а по-государевому, — поправляю его. — Излишняя жестокость тоже ни к чему. Теперь о главном. Опасность миновала?

Богдан Матвеевич тяжело вздыхает. Он переплетает пальцы на коленях, глядя на них.

— Никаких движений нет, государь. Будущую свадьбу твою теперь обсуждают как свершившийся факт. Но говорить о раскрытии заговора невозможно. Мне не удалось выявить лидеров.

— Чего? А Стрешнев? — спрашиваю недоумённо.

Лицо Хитрово становится мрачным.

— Семёна Лукьяновича нет в живых, государь. Его вместе с немногочисленной охраной зарезали ночью недалеко от его дома.

— Как это зарезали? Разбойники напали на боярина с охраной?

— Такого не бывает, государь, — голос Богдана Матвеевича становится твёрдым. — Это была засада. Работали чисто, быстро, без шума. Всех перерезали, словно цыплят. Ничего не взяли — ни денег, ни оружия.

Медленно прохаживаюсь по палате.

— Думаешь, его же сообщники?

— Уверен в этом, — кивает Хитрово. — Он знал слишком много и умудрился выдать себя. Его смерть — это концы в воду. Я, признаться, поражён хладнокровию и хитрости заговорщиков.

— Враги поумнели, Богдан Матвеевич, — констатирую я. — Уже говорили об этом. Они учатся. А мы?

Подхожу к столу и опираюсь на него руками.

— Скажи, а как теперь общаются между собой наши бояре и дворяне?

На лице Хитрово появляется что-то похожее на улыбку, но безрадостную.

— Благодаря твоей воле, государь, в знати сейчас полный раздрай. Дворяне окрылены и ходят по Москве с высоко поднятыми головами. А бояре… бояре в ярости. Шипят в своих углах. Общего языка они сейчас точно не найдут. Союз, который складывался против тебя, разрушен.

— Это ненадолго, — говорю спокойно.

— Но почему, государь? Ты дал дворянам всё, о чём они мечтали. Те же права, что у бояр! Теперь дворяне смогут получать должности по заслугам, а их поместья станут полноценными вотчинами. Они должны быть тебе благодарны!

— Дворяне благодарны сейчас, — соглашаюсь. — Но оказанная услуга уже ничего не стоит. Скоро узнают, что за свою землю, которую теперь могут передавать по наследству, должны будут платить налог.

Хитрово молчит, явно не понимая, где здесь проблема.

— А в чём затруднение? Земля — это богатство.

— Богатство, за которое надо платить, Богдан Матвеевич. А дворяне, по крайней мере большая их часть, — беднеют. Бояре переманивают у них крестьян, предлагая лучшие условия. Дворянин остаётся с землёй, но без рук, чтобы её обрабатывать. Да, многие идёт на офицерскую службу в новые полки. Но там платят не землёй и крепостными, а деньгами. Это совсем не тот уровень дохода.

Я делаю паузу, давая ему осознать мои слова.

— И это ещё не всё. Скоро откроются офицерские школы. Чтобы расти в чине, нужно будет учиться. А многие из дворян этого захотят? Самомнение будет уязвлено. Они снова начнут искать виноватых. И опять, как ни крути, их взгляды будут обращаться на меня. В этот момент старые обиды на бояр забудутся, и они опять решат объединиться.

Богдан Матвеевич сидит, ошеломлённый. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Глава приказа привык видеть здесь и сейчас. А я говорю о вещах, которые произойдут через месяцы.

— Тогда что же делать, государь? — наконец выдыхает он.

— Учиться, Богдан Матвеевич. Учиться на ошибках и приспосабливаться. И в первую очередь тебе. Твой приказ — мои глаза и уши. Ты не смог предотвратить этот заговор, потому что работал по старинке. Ждал, когда враг проявит себя, а тот стал умнее. Теперь он прячется.

— Но я не могу контролировать всех! — с отчаянием в голосе восклицает Хитрово. — Только дворян тысячи сейчас в Москве. А соглядатаев у меня — чуть больше сотни. Невозможно уследить за каждым!

— Я не требую этого, — останавливаю его. Уже говорил тебе: нужно работать на опережение. Не выискивать заговор, а создавать его самому. Вербовать людей среди недовольных и внедрять в среду тех, кто может быть опасен. Нужно иметь своих людей среди возможных заговорщиков.

— Среди бояр таких найти почти невозможно, государь, — качает головой Хитрово. — Их нечем привлечь. У них есть все. Они хотят лишь приумножить свою власть и вернуть старое. Подкупить их не выйдет, — бояре и так богаты. Запугать? Слишком рискованно.

— Тогда ищи среди дворян, — говорю твёрдо. — Их сближение с боярами в будущем неизбежно. И среди дворян много небогатых, но честолюбивых. Им можно предложить разное: деньги, положение, чины. Найди таких. Но смотри в оба. Мне нужны не просто жадные до золота проходимцы. Ищи людей хитрых, умных, умеющих разговорить человека, расположить, заставить почувствовать себя его другом. Нужны люди, которые смогут войти в доверие.

Я подхожу к нему вплотную и смотрю прямо в глаза.

— И учи своих нынешних ребят. Всех. Пусть будут хитрыми, как лисы. Сила — это дело стрельцов и солдат регулярных полков. В твоём ведомстве мне нужны именно лисы. Понимаешь?

Богдан Матвеевич задумался. На его лице боролись сомнение и зарождающийся интерес.

— А разве такому можно научить, государь? — осторожно спрашивает Богдан Матвеевич.

— Ещё как! — хлопаю ладонью по столу, и он вздрагивает. — Конечно, одни рождаются с такими талантами, другие — нет. Но основы можно привить любому. Давай им задания: выведать у слуги боярина, где находится хозяин, узнать, о чём говорил тот за столом. Подружиться с сыном какого-нибудь дворянина и понять его круг общения. Запомнить имена, лица, родственные связи. Пусть учатся. Среди твоих людей наверняка есть те, кто подаёт надежды. Работай с ними. Делай из них тех, кто сможет не просто следить, а предвидеть.

Вижу, как в глазах Хитрово загорается огонек. Огонёк понимания и принятия новой, чужеродной для него науки. Он привык ловить, карать, пресекать. А теперь я предлагаю ему стать помощником режиссёра, который может следить за выполнением сценария.

— Понял, государь, — говорит он уже более уверенно. — Буду искать таких людей. И учить своих. Обязательно.

— Ладно, — отвечаю я, возвращаясь к столу и садясь в кресло. — А теперь…

В дверь снова стучат. Стук другой — не тихий и чёткий, как у Хитрово, а твёрдый и мерный. Я узнаю его сразу.

— Войди, Афанасий Лаврентьевич.

Дверь открывается, и в кабинет входит глава Посольского приказа. Он оглядывает палату, видит меня и Хитрово, и на его лице мелькает лёгкая неуверенность.

— Государь, — кланяется он низко. — Прости, коли помешал. Мне сказали, что ты меня ожидаешь. Я подожду, если занят.

— Нет, Афанасий Лаврентьевич, всё правильно, — останавливаю его жестом. — Проходи. Нам нужно втроём кое-что обсудить.

Лицо Ордина-Нащокина выглядит озабоченным.

— Благодарю, государь. Дела и впрямь не ждут.

— Рассказывай, как у нас отношения с соседями. Нет ли угрозы?

Афанасий Лаврентьевич тяжело вздыхает, и сразу понимаю: ничего хорошего он не скажет. Глава Посольского приказа обменивается коротким взглядом с Богданом Матвеевичем и начинает свой доклад.

— Спокойствия нет, государь. Начну с крымских татар.

— Крымчаки? Опять собираются?

— Не просто собираются, государь. Они окончательно уверовали в нашу слабость. Готовят большой поход. Не разбойничий набег, а именно нападение войском.

Смотрю на Хитрово.

— Твои люди что говорят?

Богдан Матвеевич кивает, глядя на пламя в камине.

— Подтверждают, государь. Ситуация сложная, повлиять на неё я не могу. Готовим сеть соглядатаев с голубями Чистого. Надеюсь, хоть будем знать время удара.

— И османы здесь не без дела, — добавляет Ордин-Нащокин. — Султан их подначивает, хочет расширить своё влияние через татар. Крымскому хану пообещали поддержку. Им нужны тысячи рабов-славян и усиление власти.

Слушаю и чувствую, как на плечи ложится новая тяжесть. Одна опасность миновала, так сразу появилась следующая.

— Плохо, — тихо произношу я. — Очень плохо, раз они так решили. Афанасий Лаврентьевич, есть шансы с ними договориться? Откупиться? Может послать кого с богатыми дарами?

Ордин-Нащокин скептически мотает головой.

— Сомневаюсь, государь. Сейчас не тот случай. Они уже понюхали кровь. Видят, что мы ослабели. Откуп их не устроит. Крымчаки хотят забрать сами и много.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Я смотрю на них и, мне кажется, это искры надвигающейся войны.

— Допустим, — говорю, заставляя себя мыслить логически, отстраняя лишние эмоции. — Крым с юга. А что на западе? Удалось договориться с Речью Посполитой? Успокоить насчёт Никона?

Лицо главы Посольского приказа становится ещё мрачнее.

— Не удалось, государь. Не особо они нам поверили. Я пытался им говорить, что мы не посылали чернеца, ссылались на проблемы в церкви, но поляки ни в какую. Для них Никон — это твоя рука. Рука, которая смущает их православных, подрывает унию. Они очень злы.

Он делает паузу, словно боясь произнести следующее. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

— И что? — спрашиваю, ожидая неприятное.

— Поляки всерьёз думают объявить еретиком тебя самого, государь. Не Никона. Тебя. Король и Сейм обсуждают возможность объявления Крестового похода на Русь.

Слова падают в тишину палаты, как камни в колодец. Даже Хитрово ошарашенно смотрит на Афанасия Лаврентьевича.

— Крестовый поход? — переспрашиваю, и мой голос звучит сдавленно. — Серьёзно?

— Весьма близки к этому, — подтверждает Ордин — Нащокин. — Их бесит прославление православного Царя-Пастыря, что звучит для них как прямой вызов. Они видят в этом угрозу своей державе. Крестовый поход для них очень удобный способ подавить иноверных. Папский легат может дать согласие.

Вскакиваю с кресла, не в силах сидеть. Иду ближе к камину, и в висках стучит.

— Но ведь тогда против Руси могут пойти и другие. Империя, шведы…

— Сильно в этом сомневаюсь, — возражает Афанасий Лаврентьевич. — В Европе сейчас идёт кровопролитная Немецкая война (речь идёт о Тридцатилетней войне). Всем пока не до нас. У них своя бойня. Но и одна Речь Посполитая — серьёзная угроза.

Останавливаюсь и смотрю на Богдана Матвеевича.

— Твои люди в Польше? Что говорят? Удалось хоть что-то выведать?

Хитрово тяжело вздыхает, как бы собираясь с мыслями.

— Ситуация там тоже сложная, государь. Люди на месте, освоились. Пара ребят помогают Никону. Но на самом деле, среди шляхты и магнатов сейчас главные разговоры — даже не столько о Никоне, сколько о нашем Пастырском банке.

Удивлённо морщу лоб.

— Банке?

— Они решили, что смогут поживиться. Мечтают о несметных богатствах. Поляки уже вовсю подвозят припасы и снаряжение к границе. Готовятся.

Слушаю и понимаю, — картина складывается страшная. С юга — Крымское ханство, подстрекаемое османами. С запада — Речь Посполитая, видящая в нас еретиков и соблазнённая выдуманным богатством Пастырского Банка. А внутри — едва залеченная рана заговора и разобщённая знать, которая может вновь проявить свой норов.

— А могут поляки и крымчаки вступить в союз? — спрашиваю, боясь услышать ответ.

Ордин — Нащокин пожимает плечами.

— Есть такое подозрение. Но прямого союза точно не будет. Это скандал. Но они тайно могут договориться ударить в одно время. Вполне в их духе.

В палате воцаряется гнетущая тишина. Слышен только вой ветра за окном и треск огня. Смотрю на своих сподвижников.

— Я явно недооценил поляков, — говорю, наконец, и мой голос звучит устало. — Думал, в своей гордыне и анархии они только себя грызть готовы. А получается… могут нас серьёзно прижать. Очень серьёзно. А если ещё крымчаки навалятся… тогда совсем плохо будет. Двух врагов не потянем. Не сейчас. Не после этой зимы.

Богдан Матвеевич поднимает на меня свой взгляд.

— Какие будут шаги, государь? Судя по всему, так и будет. Весной, как сойдёт снег, или в начале лета.

Возвращаюсь к своему креслу и опускаюсь в него. Чувствую страшную усталость, будто не спал несколько суток. Но спать нельзя.

— Понятия не имею, Богдан Матвеевич. — Признаю я впервые за долгое время. Это признание болезненно и горько. — Но что-то делать надо. Обязательно. Иначе следующей зимой Руси может уже и не стать. Её разорвут на куски.

Вижу, как они оба вздрагивают от этих слов. Но это правда. Сладкими речами здесь не обойтись.

— Поэтому слушайте меня внимательно, — говорю я, и в голосе появляется сталь, та самая, что была в Грановитой палате. — Мы не можем позволить себе роскошь думать по отдельности. Афанасий Лаврентьевич, нужно любыми способами расколоть этот возможный союз.

Ордин-Нащокин кивает, а на его лице появляется привычная сосредоточенность.

— Понял, государь. Буду искать способы.

— Богдан Матвеевич, — обращаюсь к главе приказа Внутренней Безопасности. — Твои задачи — знать всё и всячески мешать врагам изнутри.

Глаза Хитрово горят холодным, сосредоточенным огнём.

Снова смотрю на серьёзные, осунувшиеся лица своих соратников.

— Мы допустили просчёт. Действовали слишком медленно. Нельзя давать врагам время думать и готовиться. Теперь нам придётся догонять. Играть против двух, а то и трёх неприятелей сразу. Но другого выхода нет. Думайте, что можно предпринять. Жду от вас конкретных предложений. Можете ступать.

Они встают, кланяются и направляются к выходу. Афанасий Лаврентьевич идёт, уже что-то обдумывая. Хитрово же задерживается на мгновение у двери.

— Государь, — говорит он тихо. — Мы справимся. Должны справиться…