Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 9 В здоровом теле — здоровый дух

Тяжёлые и резные сани с трудом пробиваются через февральскую снежную кашу. Я смотрю в окно и злюсь творящемуся безобразию. Где тракторы или что там вместо них сейчас? Надо будет разобраться с этим бардаком, но пока меня ждёт более важная задача. Почти двадцать минут мерзкой дороги, чтобы увидеть бывшие каменные палаты Бориса Морозова, недавно переделанные в первую на Руси государственную больницу.

Сани останавливаются. Холодный, колючий воздух бьёт в лицо. Я выхожу, поправляя шапку. Делегация клиники во главе с начальником Аптекарского приказа Епифанием Славинецким уже стоит у входа.

— Милости просим, государь, — говорит мой глава здравоохранения.

Сам он — бывший учёный монах, давно изучающий лекарское дело. Поразительно, как в религиозной среде мог появиться такой человек, — настоящий фанатик знаний, убеждённый в том, что Бог хочет не только молитвы, но и активного лечения. Не зря Епифаний лично перевёл несколько медицинских трудов, включая даже анатомические. Последние чуть было не привели к его опале и заключению, но именно подозрения монаха в ереси, позволили мне найти нового главу Аптекарского приказа. А теперь невысокий, с худым лицом и острым носом начальник лекарей будет показывать мне своё детище.

Заходим внутрь помещения. Проходим в просторные, высокие сени. На скамьях сидят несколько человек, видимо, ожидающие приема, или родственники больных. Увидев меня, они вскакивают от испуга. Машу им рукой и следую дальше. В коридорах — светло, красиво, а ещё странный запах. Резкий, кисловатый с примесью чего-то свежего. Останавливаюсь.

— Чем это так крепко пахнет, отец Епифаний?

— По-твоему указу, государь, — тот мгновенно откликается. — Полы и стены в палатах моют раствором уксуса. Ветки же сосны развешиваем для очищения воздуха.

Согласно киваю. Я, конечно, был человеком разносторонним в прошлой жизни: познавательные фильмы смотрел и книги о всяких интересных вещах читал. Но одно дело узнавать что-то в теории и с умным видом потом об этом рассказывать, и совсем другое — наблюдать вживую как люди их реализуют.

Проходим в первую палату. Комната просторная, но вместо привычных сундуков и лавок стоят деревянные койки. На каждой — чистое, грубое бельё. Две кровати заняты. У окна служитель с ожесточением трёт тряпкой пол из сосновых досок. От ведра с раствором идёт тот самый уксусный запах. Одно из окон несмотря на зиму, распахнуто настежь, загоняя внутрь морозный воздух. Больные лежат в одежде и укутаны в одеяла.

— Поскольку раз в день проветривают? — спрашиваю я, поздоровавшись с обитателями.

— Трижды, государь, — без запинки отвечает Епифаний. — Утром, после полудня и перед сном. На 15 минут открываем, как и предписано в твоей «Инструкции о чистоте в лечебницах».

— Инструменты? Кипятят?

— Да, и перевязочные ткани тоже.

— Руки моют?

— Моют. А ещё хлебным вином до лечения и после. Слежу лично.

В этот момент в плату заходит другой человек в лекарском кафтане. Он кланяется и бросает недовольный взгляд на главу приказа.

— Государь… позволь слово, — говорит лекарь, и его голос дрожит.

Епифаний насупливается, но я разрешаю.

— Лекарь Симеон, государь, Фёдоров сын. Служу здесь с самого открытия. Слово сказать необходимо о здешних порядках.

— Говори, Симеон, — отвечаю спокойно.

— Больных морозят, государь! Нарочно губят! Окна настежь в лютый мороз! Это против природы и против науки Галена и Авиценны. Холод сгущает кровь и ведёт к хвори.

Епифаний не выдерживает, а его голос становится резким.

— Проветривают не дольше четверти часа! Свежий воздух разгонят вредные миазмы! Больных выводят. Остаются лишь упёртые, и то они лежат одетыми под одеялами.

— Но хворые затем заходят в холодные палаты, — продолжает ворчать Симеон.

Поднимаю руку, прекращая спор.

— Скажи, есть ещё на что хочешь жаловаться?

— Лечение, государь! Совсем неправильное! Запретили ртутные мази для язв! Отменили свинцовые примочки, а они между прочим, лучшие для снятия воспаления! Во всей Европе так делают! А тут… — он с отвращением машет рукой в сторону служителя с уксусом, — кипячение тряпок и инструментов, мытьё рук мылом и хлебным вином по десять раз на дню! Наука так не учит!

В палате затихло. Служитель замер с тряпкой в руках. Больные ошарашенно уставились на спорящих.

Медленно подхожу к Симеону. Тот чуть отступает.

— Лекарь Симеон, — говорю, и мой голос звучит ровно. — Насчёт этих мер, — мытья, кипячения, проветривания, запрета ртути и свинца — могу сказать точно. Они верны, поскольку основаны на новейших сведениях, что ещё даже не везде знают. От грязных рук и инструментов раны гноятся чаще. Миазмы в спёртом воздухе на самом деле разносят заразу. Ртуть же и свинец больше травят, чем лечат.

Симеон открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю.

— Понимаю твои сомнения. Старое знание крепко в тебе сидит. Поэтому распоряжусь отправить тебя на дальнейшее обучение. Лекарские школы уже работают в Москве и Новгороде. Скоро появятся и медицинские училища. Поедешь, послушаешь новых учителей, увидишь результаты. После решишь, — твоё дело или нет.

Лицо лекаря меняется. Растерянность, страх выступают теперь вместо гнева и возмущения. Прямое царское указание учиться — это одновременно и милость, и угроза.

— Государь… я не того… — начинает он путано. — Прости, не хотел ослушания.

— Никакого ослушания пока нет, — прерываю я. — Есть невежество. Выполняй указания отца Епифания. Учись у него, — по крайней мере, если хочешь и дальше заниматься лекарским делом.

Поворачиваюсь к главе Аптекарского приказа. Покрасневший Симеон низко кланяется и уходит.

Выходим в коридор. Епифаний тяжело вздыхает.

— Прости, государь, за сие непристойное представление. Не сумел вразумить.

— Много у тебя таких? — спрашиваю, продолжая идти.

— К сожалению, хватает. Намного легче с молодыми, кто сразу приходит учиться в новые школы, но их пока мало. Пришлось нанимать всех подряд. Каждый мнит себя незнамо кем.

— Это временно, — говорю уверенно. — Можешь рассчитывать на мою полную поддержку. Скоро, как пойдут первые выпускники, запретим лечить без нашей разрешающей грамоты. А пока терпи и наставляй.

Подходим к следующей палате. Здесь все восемь кроватей заняты. У одного забинтована голова, у другого — нога в лубке, подвешенная к балдахину…

Увидев делегацию, больные пугаются. Здороваемся, и я подхожу к тому, у кого забинтованы обе ноги.

— Как зовут?

— Панкрат, государь, — выдаёт широкоплечий мужчина. — Плотник.

— Что с тобой случилось?

— Бревно сорвалось со стропил. Придавило. Думал, конец. Кость, слышно, хрустнула.

— И как прошло лечение?

— Государь, честно сказать, даже не верится. Боль была адской. А здесь дали выпить какого-то горького зелья. И будто туманом в голове повеяло. Боль ушла… Не вся, но так, что терпеть можно. Кости мои сложили, забинтовали, в эти деревяшки зажали. Говорят, — срастётся. Не знаю, как и благодарить. Денег взяли не так много, а главное — быстро, не тянули, сразу стали лечить.

Сосед Панкрата, тот, что с перевязанной рукой, робко добавляет.

— Меня железом по руке… раскровенило сильно. Сюда привезли: промыли хлебным винцом, хоть жгло ужасно. Затем зашили какими-то кетгутными нитями, и всё чисто. Краснота спала. Лекарь говорит, что шрам будет, но главное, рука цела.

Я слушаю больных, и на душе теплеет. Это тот самый момент, когда вся моя борьба превращается в нечто осязаемое, — сохранённое здоровье и жизни людей.

Киваю, говорю: «Выздоравливайте. Слушайтесь лекарей». В ответ — искренние благодарности за первую больницу на Руси.

С главой приказа выходим в коридор. Понижаю голос.

— Это что, отец Епифаний, опиум использовали, который я предлагал применять при сильной боли?

— Он самый, точнее, его настойка, государь. Вещь неоценимая. Панкрат бы от такой ужасной боли мог и умереть. А так — усыпили, кости вправили. Просыпается — уже в порядке.

— Держи опиум под строгим контролем, — говорю жёстко. — Учёт каждой капли дурмана. Он притупляет боль, но легко порабощает душу и тело. Только по самой крайней нужде.

— Так и делаем, государь. Запас небольшой, под замком. Выдаю я или мой доверенный помощник. Записываем каждую порцию.

— Хорошо. А что с количеством больных? Народ идёт?

Епифаний почти не скрывает своего разочарования.

— Как ты и предсказывал, государь… людей пока мало. Боятся. Идут те, кому совсем уж плохо или отчаявшиеся. Народ по-прежнему предпочитает знахарей да бабок. Ещё ворчат, что дорого. Хотя берём деньги опять же, смотря какого сословия человек.

— Это изменится, — говорю, глядя в дальний конец коридора, где суетится другой служитель с ведром и тряпкой. — Не сразу. Но изменится. Когда увидят, что у Панкрата ноги срослись прямо, а не криво. Узнают, что рука другого работника благодаря госпиталю осталась при нём. Тогда пойдут.

Двигаемся в соседнее крыло дома. Служитель распахивает перед нами тяжёлую, дубовую дверь. Едва ступаем вовнутрь, как на нас накатывает волна запахов. Чувствуется множество трав, кореньев, каких-то снадобий.

Комната аптеки большая, светлая. Вдоль стен — стеллажи до самого потолка. На них — ряды русских стеклянных сосудов: банки, склянки, горшочки. Везде стоят надписи: «Зверобой», «Мать-и-мачеха», «Душица», «Кора дубовая». Рядом с названием — указан год сбора и его место.

Посередине горницы — большой стол. На нём — весы с медными чашами, деревянные ступки с пестиками, набор стеклянных мензурок с нанесёнными делениями. Двое парней в чистых холщовых фартуках сосредоточенно работают. Один, щурясь, отмеряет на весах горсть сухих цветов. Другой, прикусив язык, переливает тёмную жидкость из большого пузыря в маленькие склянки. Увидев нас, они замирают с округлившимися глазами.

— Продолжайте, продолжайте, — говорю, подходя к столу. — Не отвлекайтесь.

Они кивают, краснеют, и с удвоенным усердием возвращаются к работе.

Книгу учёта опия покажи, отец Епифаний.

Тот подходит к небольшому крепкому сундучку, стоящему на отдельном столике у дальней стены. Отпирает замок и достаёт оттуда книгу.

Смотрю на записи: дата, кто принял, от кого получено, вес, для какого больного назначено, кто выдал, подпись. Всё чётко.

— Хорошо, — говорю, закрывая книгу. — Порядок здесь должен быть железный. Продолжай в том же духе.

Епифаний послушно кивает.

— А с травами как?

— Здесь сложностей нет. Земля наша щедра. Знающих травников хватает. Трудней заставить записывать, где и когда собрал.

— Привыкнут. Наука начинается с записей.

— Государь… позволь недостойному спросить. Знания твои… о чистоте, миазмах, строении тела… Они из книг иноземных или — он замирает, подбирая слово, — откровением тебе ниспосланы?

Вопрос повисает в воздухе. Напрягаются даже два моих личных охранника. Аптекари тоже прислушиваются, не поворачивая голов. Понимаю, что для многих людей мои знания, несмотря на всю их уклончивую подачу, кажутся немыслимыми. Медленно обвожу взглядом полки с травами, весы, склянки, а затем смотрю Епифанию прямо в глаза.

— Бог дал человеку разум. Чтобы наблюдать и видеть связь между причиной и следствием. Замечаешь, что грязь всегда сопровождает хворь? Это есть знание. Понимаешь, что в спёртом, душном помещении человеку становится хуже? Тоже истина. Наблюдай, делай опыты, проверяй. И если результат идёт на пользу человеку — значит путь верен. И благодари за это прозрение Господа.

Вижу, как проясняется лицо начальника приказа. Он искал богословское оправдание, а я дал ему практическое. Но ещё Епифаний услышал то, что хотел — благословение. Если Пастырь говорит, что наблюдение и опыт суть инструменты, данные Богом, — значит, так оно и есть.

— Благодарю за разъяснение. Мне это было важно.

— А теперь покажи мне самое опасное. — То, что до сих пор волнует многих.

Глава приказа вновь ведёт меня дальше. В конце узкого, безлюдного коридора заходим в пустую комнату, а затем спускаемся в глубокий, просторный подвал. Холодно, но запах есть. И он мне, к сожалению, знаком. Это запах трупов.

Прямо в середине палаты, на грубо сколоченном столе лежит обнажённое разрезанное тело мужчины. Кожа мертвенно-серая, с синеватыми и багровыми пятнами. Девять бледных ребят стоят вокруг стола, у одного из них дрожит губа. Они не просто стоят, а внимательно разглядывают то, что показывает им человек, находящийся во главе стола. Мужчина сорока лет, в кожаном фартуке, запачканном бурыми пятнами, не спеша, отделяет какой-то орган.

— Вот это печень, — говорит он спокойно. — Запоминайте.

Прямо за ним на стене висят икона святого Пантелеймона и анатомический рисунок человека. Услышав покашливание, на нас оборачиваются.

— Продолжайте занятие, — говорю после приветственных слов. — Вы учитесь спасать жизни людей. Это очень важно для всех нас.

Уже в глубине подвала тихо спрашиваю Епифания.

— Тела берёшь, как велел? Только разбойников и душегубцев?

— Только их, государь. Лишь извергов, лишённых христианского погребения. Тела отдаются нам для блага живых.

— Возмущения продолжаются?

— Да, государь, — но это как-то вскользь прошло. — Ты был прав, что из-за свадьбы, праздников, да и сильных холодов народ не станет резко реагировать. Всё как-то у них в голове перемешалось. Но всё равно, слухи не удалось разогнать. Многие боятся к нам идти, думая, что мы их тела можем не так использовать. Приходится объяснять указ, повторять насчёт душегубцев. Но страх сильнее слов.

— А Неронов? — спрашиваю я.

— Владыка Иван хорошо помог. Говорил людям, что познание творения Божьего — дело благое. Что мы не надругаемся, а изучаем для лечения живых. Душа убийцы давно у Бога на суде, а тело его, как брошенный сосуд, может послужить искуплению через науку. Это многих успокоило, но не всех.

— А ты сам, отец Епифаний? Не изменил своего мнения? Теперь ведь не по книжкам видишь, а на деле.

Он молчит несколько секунд.

— Святой Пантелеймон лечил тело, чтобы спасти душу, — говорит Епифаний тихо, но очень чётко. — Как лечить, не ведая, что лечишь? Вслепую? Эта кость, этот нерв, эта жила — творение Господне. Совершенное и сложное. Познавать его устройство — это не кощунство. Нет, государь. По моему разумению, сие благодарение Творцу за мудрость его замысла. Невозможно научится чинить телегу, не зная, как устроено колесо. Так и с телом. Тот, — он кивает в сторону стола, — был злодеем. Но его тело теперь, по твоей воле, помогает этим мальчишкам стать лекарями. Они спасут десятки, сотни жизни. В этом есть справедливость и милость. Я учусь вместе с ними.

Смотрю на главу приказа. Он ведь бывший учёный монах. Просто невероятно, какой внутренний барьер Епифаний смог преодолеть. Могу ли также перешагнуть себя, сделаться сильнее?

— Правильно думаешь. Держись этого, — говорю я.

Возвращаемся молча, каждый думая о своём. Епифаний провожает меня до самых саней. Его фигура на фоне высоких палат кажется хрупкой, но в его прямой спине и спокойном взгляде чувствуется стальная сила.

— Делаешь невозможное, отец Епифаний, — говорю, уже садясь в сани. — И ты прав. Это только начало. Нужны будут не десятки, а сотни обученных людей. Лекари для городов, деревень, и особенно для полков. Готовь их. Не щадя сил. Всё, что нужно — будет, не сомневайся.

Он кланяется глубоко, почти до земли.

— Благодарю, государь. С Божьей помощью и твоей волей — сделаем. Буду прилагать все силы, до последнего дыхания.

Трогаемся в путь. Метель почти утихла. Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Перед ними стоят то бледные, впивающиеся во вскрытое тело лица учеников, то спокойные глаза Епифания, говорящего о благодарении Творцу. А ещё знаю, — летом будет много крови. Очень много крови… И я надеюсь, эти мальчишки спасут тех, кого можно спасти.