Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 7 Свадьба

Глазами невесты

Мне кажется, я не спала вовсе. Лежала с открытыми глазами в темноте, слушала, как за стенами терема воет декабрьская вьюга, и думала. Думала, что сегодня всё изменится. Навсегда.

Будят затемно. В горнице уже горят все свечи, и от света рябит в глазах. Матушка, сестры, тётки — все они здесь, суетятся, говорят тихо, но от этого шума голова лишь становится тяжелее. Меня ведут в мыльню. Вода в дубовой кадке почти горячая и пахнет травами — ромашкой, мятой и чем-то ещё. Я погружаюсь в воду, и тепло разливается по телу, но внутри всё равно холодно.

«Фимия, не горбись», — слышу я голос матушки. Она сама моет мне спину мягкой мочалкой. Её руки привычные, родные. И от этого на глаза наворачиваются слёзы. Больше я не буду просто Евфимией, дочерью Фёдора Всеволожского. Сегодня я стану царицей. Чужой для этого дома и стен, где выросла.

Пока меня обтирают полотенцами, приносят одежду. Сперва — длинная, до пят, рубаха из шёлка, белая, как первый снег. Её края обшиты мельчайшей чернью — узором в виде виноградных лоз. Затем — сарафан. Его несут две служанки — он тяжёлый и объёмный. Цвет — темно-вишнёвый, как спелая черешня. На нём вытканы золотом и серебром символы плодородия. Каждый стежок и завиток — работа лучших мастериц. Следом — верхняя летника. Её ткань ещё тоньше, — воздушная парча лилово — золотого оттенка.

Замужние тётки расчёсывают гребешком мои волосы, а затем делят пробор посередине и плетут две косы вместо привычной одной. При воспоминании о том, как мне туго перетягивали волосы шелковой нитью, невольно вздрагиваю.

— Не бойся, Фимочка, — шепчет младшая Аня, стоя рядом. — Всё хорошо.

Голову покрывают лёгким убрусом, а затем вижу, как в комнату заносят ларец. Когда его открывают, все в горнице замирают и ахают. Я и сама едва сдерживаю дыхание. Внутри — золотой царский венец, украшенный самоцветами.

Матушка со слезами на глазах улыбается.

— Ты прекрасна, дочка. Помни, кто ты. Помни, чья кровь в твоих жилах, и не бойся. Он выбрал тебя из всех.

Я знаю об Алексее с самого детства. Впервые увидела его изображение на иконе «Царь — Пастырь», что появилась семь лет назад в нашем доме. Молодое лицо на нём смотрело на меня с любовью и нежностью. Я подолгу стояла перед этим образом, и в душе каждый раз просыпалось что-то теплое.

Затем была поездка в Москву три года назад. На большом праздничном богослужении в Успенском соборе меня вместе с девицами пустили на хоры. Оттуда из полумрака за резной решёткой, я впервые увидела его живого. Он стоял такой красивый и пел вместе с патриаршим хором. Его голос, чистый и высокий, плыл под сводами и замирал где-то в вышине. В тот момент моё сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Тогда я поняла, что полюбила. Полюбила того, кто меня никогда не видел, и, скорее всего, никогда не увидит. Цари женятся по расчёту, они не идут навстречу своим чувствам.

В нашей семье его имя всегда произносили с надеждой и почтением. Сначала говорили о нём как о святом ребёнке, несущим людям спасение, потом — о юном государе, венчанном на царство. Отец рассказывал об указах Алексея, о том, как царь хочет изменить Русь и сделать её сильнее. Для меня он стал почти живым героем, избранником Божьим.

Я сама упросила отца выдвинуть меня к нему в невесты. Напрасно батюшка отговаривался ужасной сложностью и интригами богатых родов, — настояла на своём. А затем был смотр. Унизительно, когда тебя разглядывают как вещь, ощупывают тело, проверяют походку, зубы. Тогда ещё вдруг испугалась. Испугалась разочаровать его, испугалась, что не буду его достойна. А когда выбор пал на меня — мир перевернулся. От счастья и любви кружилась голова.

Но затем — ужасный день. Головная боль, странная слабость и провал в черноту. Очнулась я уже в постели, а вокруг — перепуганные лица матушки и придворных женщин. Приходил лекарь, странно посмотрел на меня и что-то пробормотал. Поползли слухи и шепотки за спиной: «падучая», «болезная». Я видела, как батюшка за ночь резко поседел, как матушка плакала в подушку. Наш род, и без того слабый, оказался на краю пропасти. Опала, ссылка, забвение — всё это висело над нами, как туча.

Не за себя было страшно. За них: отца, чья честь была запятнана, мать, всю жизнь строившую наше родовое гнездо, сестёр, будущее которых теперь могло рухнуть из-за моей мнимой болезни. Я готова была уйти в монастырь, объявить себя больной, лишь бы спасти невинных близких. Внутри всё сжималось в комок от страха и беспомощности.

И вот сегодня — свадьба. Непостижимое чудо. Государь не отрёкся от меня. Он поверил и разобрался. Наказал виновных. А теперь стою, готовлюсь и через два часа стану его женой. Страх никуда не делся. Но теперь он другого рода — не потерять всё, а не оправдать доверие. Не подвести его. Быть достойной.

— Пора, — говорит кто-то из старших тёток.

Меня накрывают большим покрывалом из дорогой ткани. Ничего не вижу. Только слышу шорох платьев, чьи-то шаги и сдавленные всхлипывания сестёр. Берут под руки. Ведут.

Чувствую, что выводят на крыльцо. Снег хрустит под ногами. Сажают в закрытые сани, обитые бархатом. Рядом матушка. Сани трогаются, и начинается медленная поездка в Кремль.

Знаю, что народ уже вышел на улицы, чтобы посмотреть наш проезд. Слышу неясный гул толпы, приглушённый ветром и тканью покрывала. Иногда доносятся отдельные возгласы: «Здравствуй, царица!», «На счастье!» Мне хочется приподнять ткань и взглянуть на лица приветствующих, но нельзя до венчания.

Матушка молчит и только крепко сжимает мою руку. Она точно волнуется больше меня. Наконец, сани замедляют ход, останавливаются. Мы на территории Кремля. Меня снова берут под руки и помогают выйти. Под ногами теперь не снег, а каменные плиты, посыпанные песком. Ведут по длинным переходам. Я чувствую тепло, исходящее от стоящих печей, запах воска и ладана. Мы в Успенском соборе.

Меня останавливают. Слышно, как где-то впереди двигаются, перешёптываются. Там собралась вся знать Руси: бояре, окольничие, думные люди, высшее духовенство. Все те, кто ещё недавно требовал моей ссылки и считал наш род опозоренным. Теперь они здесь, чтобы увидеть свадебное торжество.

Вдруг раздаются твёрдые шаги. Неужели? Да, слышится его голос.

— Евфимия Фёдоровна.

Он стоит совсем рядом. Ноги подкашиваются, но я держусь прямо.

— Государь, — тихо выдыхаю из-под покрывала.

— Не бойся, — говорит он. — Я с тобой. Всё позади.

В этих простых словах для меня целый мир: обещание защиты и понимание всего, что я пережила. И в этот момент последний осколок страха внутри меня тает, как иней на солнце. На его место приходит спокойная решимость. Он берёт мою руку и ведёт вперёд.

Покрывало снимают на пороге. Свет сотен свечей и лампад бьют в глаза, и я на мгновение зажмуриваюсь. Когда же снова их открываю, то замираю от вида.

Успенский собор. Высота его сводов кажется бесконечной. Золото фресок, роскошь обстановки, множество людей. Так много лиц — серьёзных, любопытствующих и даже злых. Мой взгляд притягивает лишь он. Алексей стоит рядом в прекрасном наряде. Платно из золотой парчи, поверх — корзно пурпурного цвета, закреплённый на плече драгоценной фибулой. На голове — шапка Мономаха.

Медленно идём по центральному проходу к аналою, на котором лежит Евангелие. Звенят мои рясны, шуршит парча. Я не опускаю глаз и стараюсь идти ровно и плавно.

Замечаю того, кто стоит у аналоя в архиерейском облачении. Это мужчина пятидесяти лет, с худым, аскетичным лицом, горящими тёмными глазами и длинной, седеющей бородой. Господи, тут Иван Неронов. Его знает в Москве уже каждый. Именно он назначен недавно главой Приказа духовных дел или проще Православной инквизиции. Как страшно стало на душе. Неронова боится даже мой отец. Говорили, что он яростный борец с пьянством и мздоимством среди священников, личный ставленник государя, человек железной воли и невероятной силы.

Он будет нас венчать? Почему не митрополит? Нет ответов, — но есть осознание, что за нами теперь будет следить сам Бог. В глазах архиерея нет ни привычной мягкости патриарха, ни даже намёка на раболепие. В них только сосредоточенность и решимость воина Бога.

Стоим у аналоя. Глава инквизиции начинает службу. Его голос не певучий, как у священнослужителей. Он жёсткий, рубленый и невероятно сильный. Каждое его слово звучало ясно и громко, долетая до самых углов огромного собора.

Чтения из Апостола и Евангелия. Молитвы. Владыка, казалось, не просто совершал обряд, он словно освящал сам институт царской власти и брака.

И вот наступает главный момент. Неронов берёт в руки венец и возлагает на голову Алексея.

— Венчается раб Божий Алексей, Государь и Великий князь всея Руси, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Затем он поднимает женский венец.

— Венчается раба Божия Евфимия, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Когда холодный металл и тяжесть камней коснулись моей головы, я почувствовала не бремя, а странную лёгкость. Теперь я буду с ним. Не просто украшением, не молчаливой тенью. А частью его судьбы.

Неронов взял мою руку и вложил её в руку Алексея.

— Сочетаю я вас… — голос архиерея гремел под сводами. — Что Бог сочетал, того человек не разлучает.

Я подняла глаза и посмотрела на теперь уже мужа, а он взглянул на меня. И в его взоре — увидела то, о чём мечтала, но боялась даже надеяться. Свою судьбу.

Обход аналоя, совместное причастие, пение хора и, наконец, медленное движение к Грановитой палате Кремля…

В самом центре зала, прямо под образом Спаса Вседержителя царский стол, накрытый скатертью из венецианского бархата. Мы сели именно за него. За множеством остальных столов, выставленных буквой «П» — гости пиршества. Перед нами — не просто еда, а настоящая роскошь: целые жареные лебеди с позолоченными клювами, огромные осетры, украшенные овощными гирляндами, поросята с яблоками в зубах, горы пирогов. А сколько здесь сладостей: сахарные павлины, львы и даже кремль с башнями.

Гости рассажены строго по чину. Каждый из них одет в свою лучшую одежду. Есть даже их жёны, которым сегодня позволено быть в общей палате, но сидят они отдельно и подальше ото всех.

Начался пир, а с ним поднялся и невообразимый шум. Гул голосов, смех, звон кубков и чарок заполнили все пространство. Слуги сновали между столами, поднося все новые и новые блюда. По краям палаты стояла охрана в полном параде. Их присутствие казалось незримым напоминанием: веселье — весельем, но порядок должен быть.

Вино и крепкая медовуха постепенно начали делать своё дело. Люди расслаблялись, а языки развязывались.

Краснощёкий Щербатов важно отрезает себе кусок жирной осетрины.

— Лебедь-то, лебедь смотри, Иван Петрович, — кивает он на соседа, боярина Головина. — Перья позолотили, а мясо поди, старое, жёсткое. Для виду.

— Для виду много чего, — хрипло отвечает Головин, отпивая из серебряного кубка. — И свадьба для виду. Ты посмотри на них. Улыбаются во все зубы.

— А что им улыбаться? — вступает в разговор, боярин Лыков, помоложе и с острым, почти ястребиным взглядом. — Он свою волю продавил. Она — из захудалого рода, в царицы выбилась. Даже этот сволочь, Неронов рад. Видел, как архиерей службу проводил? Будто не венчание, а ей-богу, на войну провожал.

— Про Ивана Неронова-то… страшное дело. Слышал, уже в приказе своём, в этом Духовном, с допросами начал. Попов, которые за Иосифа были, всех похватали. Злой как чёрт, хуже Хитрово нашего, — говорит Щербатов, понижая голос.

— Молчи, ради бога. Здесь же люди повсюду, — бледнеет Головин.

— Непонятно, что творится на Руси, — сколько лет жил, не припомню таких перемен. Ещё и Семёна Лукьяновича с охраной зарезали, — невозмутимо продолжает захмелевший Щербатов. — А он мне должен был, между прочим! С кого мне теперь за землицу требовать?

— Успокойся, Пётр Николаевич. Зря, что ли, паспорта и документы всякие ввели. Отдадут тебе, всё как положено, — отвечает Головин.

Тем временем в правом ряду, у столов думных дворян обстановка была повеселее.

— Вот это пир! — гремит Хованский. — В жизни такого не видывал! И лебедь золотой, — иди ко мне, дорогой. За милую душу прикончу!

— Ты потише, Иван Андреевич, — одёргивает его сосед, помоложе, Григорий Колтовский. — Не на постоялом дворе. Бояре смотрят.

— А что мне бояре! — Хованский наливает себе медовухи из огромного кувшина. — Государь уравнял нас в правах. Значит, я теперь такой же, как они. Имею право лебедя есть! И говорить громко!

— В правах уравнял, а в кошелях — нет, — ворчит худощавый Степан Уваров. — Бояре крестьян к себе переманивают. Ни капли стыда у них нет! Чем жить-то будем?

— Службой! — бодро отвечает Хованский. — Теперь меня точно продвинут вперёд, признают мои заслуги. Благодаря мне который год крымчаков бьём!

— Жалованье… — качает головой Уваров. — Маловато будет. И потом, школы эти офицерские. Придумали тоже.

— Давайте не будем сегодня о грустном, — говорит Колтовский, пытаясь разрядить обстановку. — Вы посмотрите на царицу-то. Красавица. И держится — любо-дорого. Никакой в ней падучей нет и помине.

— Здесь не согласен, — вдруг возражает Иван Андреевич. — Тощая слишком. Рожать, как будет?

— Это ты так говоришь из-за родственницы своей, что царю в невесты метил, — ухмыляется Уваров.

— Да не прямо уж совсем так, — отвечает застигнутый врасплох Хованский. — Просто Нюша моя точно бы здорового сына государю родила. В нашем роду — настоящие воины. Мы от самого Рюрика идём. Точно вам говорю!

Если за столами гостей было шумно, то молодожёны вели себя сдержаннее. Они пили и ели немного, и показывали всем своим поведением небывалую скромность. Евфимия вдруг замечает, что её супруг хоть и улыбается, но сам старается не терять гостей из виду. Казалось, он пытался запомнить, кто как себя ведёт и кто, с кем перешёптывается.

Через какое-то время Алексей незаметно наклонился ко мне, будто поправляя край мой летники, и говорит:

— Держись Евфимия. Осталось недолго.

Я киваю почти незаметно. Но как он так быстро сумел понять моё состояние? Ведь я на самом деле почти всю ночь не спала, хоть и никак это не показывала.

Вдруг шум в зале стихает. Прямо к столу подходит в простой тёмной мантии Неронов. Он кланяется.

— Государь, государыня. Благословите произнести слово.

Алексей Михайлович кивает, а в зале неожиданно наступает тишина. Глава Духовного приказа за неделю своей работы сделал столько, что теперь каждое его слово вызывало трепет. Но самое неприятное было непонимание происходящего. Это человек вёл себя странно, он не походил ни на одного священнослужителя.

— Братья и сестры! Мы собрались на радостный пир! Но не будем забывать, в какое время живём! Это время духовной брани! Время очищения! Внешние враги у границ — крымцы, ляхи. Внутренние — лукавство, пьянство, невежество в вере. Брак государя — не просто семейное дело. Это союз перед лицом этих вызовов. Новая царица — символ чистоты, которую мы должны обрести. Не в роскоши суть, а в смирении и служении!

Он обводит зал горящим взглядом. Знать слушает его с ошарашенным видом.

— Пусть это торжество будет не в чревоугодие, а в укрепление духа! — завершает Неронов. — И да хранит Господь нашу землю и помазанника его!

— Аминь! Аминь! Аминь! — закричали из всех концов палаты.

Мы сидим ещё некоторое время, а затем Алексей вдруг встаёт. Все мгновенно замолкают.

— Благодарю всех, кто разделил с нами радость сего дня! — его голос звучит сильно и властно. — Празднество продолжается для желающих. Скоморохи добавят развлечения. Нам же пора.

Поднимаемся с места. Гости встают следом и кланяются, провожая нас взглядами. Нас ведут в наши новые покои. И вот, наконец, мы одни. Точнее, почти одни. В углу горницы стоят две пожилые постельницы, которые будут присутствовать при нашем укладывании.

Мы стоим друг перед другом лишь в нательных рубахах, а затем он берёт мои руки в свои. Его ладони тёплые.

— Бояться не надо, — говорит Алексей, словно читая мысли. — Ничего не надо бояться. Теперь мы — одно. Будем держаться вместе до конца!

Я набираю воздуха в грудь и отвечаю, глядя ему прямо в глаза:

— Вместе, государь.

— Алексей, — поправляет он мягко. — Для тебя — Алексей.

И в этот момент лёд внутри окончательно тает. Груз ответственности не исчезает, но зато появляется настоящая опора.

Я сжимаю его руки в ответ. И впервые за этот бесконечно долгий день по-настоящему улыбаюсь.