Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 18 Бойня у Азова

Жара. Солнце стояло над Азовом в самом зените и беспощадно плавило воздух. В такую жару обычно становится необычайно тихо. Птицы стараются не летать, животные прячутся в тени, а люди не выходят из дома. Но сегодня эта жара кажется шумной и от того непонятной. Прямо в полдень с юга, от степи шёл нарастающий гул, от которого, казалось, дрожала земля.

Воевода Иван Андреевич Хилков, назначенный государем начальствовать над Азовом, стоял на самой высокой башне и смотрел вдаль. Рядом с ним, обливаясь потом в тяжёлой броне, замерли сотники и капитаны. Руки воеводы, сжимавшие поручень, были спокойны, но внутри его, несмотря на жару, всё холодело. Он видел. Видел, как степь на горизонте чернеет. Чернеет не от тучи, а от войска. Войска, которому нет числа.

— Господи Иисусе… — выдохнул кто-то сзади.

Хилков не обернулся. Он считал. Считал не людей, — их было не счесть. Он считал знамёна, считал бунчуки [1], считал пыльные столбы, что поднимались над каждой колонной. Конница, пехота, обозы, верблюды, пушки… Много пушек.

— Докладывай, — голос воеводы сел от волнения, и он откашлялся. — Что лазутчики передают?

Молодой сотник, державший бумагу, полученную с голубями, зачитал сбивчиво:

— Самая большая часть, значит, османы… Хусейн-паша ведёт. Войска регулярного, янычар[2] и сипахов[3], тыщ под девяносто, пушек при них до семидесяти. Меньший отряд — крымчаки с ханом Ислям-Гиреем. Их тыщ тридцать пять, а то и все сорок конницы. И флот, Иван Андреевич, флот! С моря идут не меньше пяти десятков галер!

Хилков молчал. Цифры словно плясали, отказываясь укладываться в голове. Сто тридцать тысяч врагов против восьми тысяч его гарнизона.

— Восемь тысяч… — прошептал он одними губами. — И пятнадцать пушек на стенах.

Воевода вспомнил Москву. Вспомнил государя, который отправляя его сюда, сказал странные, непонятные тогда слова: «Ты, Иван Андреевич, не на смерть едешь. Ты едешь сломить волю османов. Постоишь там — и живым вернёшься. Я тебе крепость такую сработал, что черти её не возьмут». Хилков тогда подумал, — бахвалится молодой царь, тешится. А теперь стоял и смотрел, как эта самая крепость, что они пять лет перестраивали, сейчас должна принять на себя первый удар.

Он обвёл взглядом Азов. Да, крепость была теперь не той, что казаки отбили у турок. Не той, что осаждали когда-то. Государь, как одержимый, вкладывал сюда немыслимые деньги. Стену, что раньше была просто каменной, одели снаружи мощными земляными присыпками-бастионами. Толстые, пологие насыпи из утрамбованной глины и дёрна должны были защищать от обстрела. Ядро в такую стену входило, но не пробивало — земля вязнет, сыплется, но каменная основа стоит. И во верху этой насыпи, в несколько ярусов располагались пушки.

Перед стенами — ров. Широкий, как малая река, глубиной в три человеческих роста. И не просто сухой ров, а с водой. Для него отвели рукав Дона, пустили воду. Засыпать такой ров — это надо горы земли навезти. Пока же землю тащить будут, с бастионов картечью накрывать должны.

Воевода перевёл взгляд на стены. Здесь тоже была хитрость. Сказывали, что Алексей Михайлович сам зодчим указывал, как башни ставить. Теперь каждый выступ стены простреливал соседний. Подойти к крепости и спрятаться от огня было нельзя. Прячешься слева, так убьют справа, а коли справа, — достанут слева.

Пушек немного — всего пятнадцать на стенах. Зато пороха и ядер заготовлено на пять месяцев беспрерывной стрельбы. Пороховых погребов целых четыре, и врыты они глубоко в землю. Ни одна бомба их не достанет.

— Пять месяцев… — мысленно повторил воевода. — Пять месяцев мы тут просидим, потом государь обещал…

С юга донёсся протяжный, жуткий звук. Трубили в османском стане. Трубили сбор, трубили начало.

— По местам! — голос Хилкова вдруг окреп, налился такой силой, какой он сам в себе не чаял. — Пушкарям — к орудиям! Пехоте — на стены! Казакам — готовить вылазные ворота! С нами Бог и Пастырь! Не посрамим земли Русской!

Стоявшие было в оцепенении офицеры, вдруг ожили, задвигались, забегали. Страх не ушёл, но он спрятался, уступив место делу.

А тем временем под стены Азова подходило огромное войско Османской империи. Первыми шли крымчаки. Лёгкая конница, из тысяч и тысяч всадников на низких, выносливых лошадях, шла в обхват крепости. Крымчаки отрезали Азов от любого сообщения. Всадники рассыпались по местности словно саранча, занимая броды, переправы, дороги.

За ними следом, медленно, тяжело, поднимая тучи пыли, двигалось и основное войско. Девяносто две тысячи османов шли убивать неверных. Шагали ровными колоннами янычары в своих высоких войлочных шляпах, с длинными ружьями и ятаганами. Рядом сверкали сталью кольчуг и шлемов сипахи. Их на прекрасных арабских жеребцах не зря называли тяжёлой кавалерией. Хоть они были значительно слабее знаменитых крылатых гусар, но зато превосходили их своим количеством и умением действовать рассредоточено. Сотни волов тащили семьдесят пушек самого разного калибра: от малых полевых до огромных осадных бомбард. Но ведь армия — это не только воины. Верблюды с припасами, походные кузницы, множество рабочих — огромный многотысячный город на колёсах медленно, но верно надвигался на Азов.

Со стороны Азовского моря уже виднелись паруса и весла османских галер. Да, это был не тот великий флот, что обычно. Уж слишком много оттянула на себя кораблей Критская война. Но и под Азов подошли неслабые силы. Пятьдесят две крупные галеры более чем достаточно для осады крепости с моря. Длинные, узкие, низкие, с рядами вёсел и косыми парусами, вооружённые одной-двумя пушками — они внушали трепет. У них, конечно, не было возможности бить прямо с борта, зато их команды включали сотни воинов, готовых к абордажу.

Величаво подошли османские корабли к устью Дона и встали на якорь, блокируя крепость с воды. И сразу же мелкие речные суда и лодки, что были у казаков, оказались заперты в протоке, под защитой крепостных пушек. Вырваться в море теперь было нельзя.

Весь этот огромный, многоязыкий, многоплемённой людской муравейник вставал лагерем рядом с Азовом. Десятки тысяч шатров, палаток, шалашей заняли собой огромное пространство вокруг. Дым костров, ржание коней, крики погонщиков верблюдов, гортанная речь, лязг оружия — всё это сливалось в один непрерывный, давящий на уши гул.

Хусейн-паша, главнокомандующий, старый и опытный воин, повидавший всякого в персидских походах, стоял сейчас на невысоком холме и рассматривал в зрительную трубу крепость.

— Смотри, хан, — Хусейн-паша указал, стоявшему рядом Ислям-Гирею, на Азов. — Твоя идея о том, что можно одновременно осаждать крепость и идти на Русь, никуда не годится.

— Почему это никуда не годится? — с возмущением спросил крымский хан.

— С того, что это не тот Азов, который мы знали раньше. Эти гяуры поставили бастионы, ров с водой, да и сами стены какие-то вообще другие.

Ислям-Гирей сплюнул сквозь зубы.

— Стены как стены. Мои джигиты перепрыгнут их как барсы. Давно пора проучить этих собак.

— Не горячись, хан, — перебил его паша. — Здесь нужна не горячность, а терпение. Подведём траншеи, разобьём эти насыпи, янычары пойдут на штурм, и мы возьмём крепость. Аллах велик, и он на нашей стороне.

Но если на словах Хусейн-паша был спокоен, то в глубине души в нём поселилась неуверенность. Почему к русским отнеслись так легкомысленно? Почему не пресекли подобное строительство? Такие усиленные крепости, он знал это точно, даже в Европе были редкостью. А здесь ещё и гарнизон ведёт себя странно. Не выслали даже послов, не предложили переговоров. Непонятно, сколько их там и много ли у них запасов. Старая крепость не могла вмещать в себя больше четырёх тысяч человек. Но что там теперь? Нет, этот Азов точно нельзя оставлять у себя в тылу. Никакого похода на Русь до его взятия…

Первые три недели осады превратились в адскую, изнурительную подземную войну. Османы, мастера осадного дела, славившиеся в Европе своим умением брать крепости, начали подготовку к штурму по всем правилам.

С наступлением темноты тысячи работников, сгоняемых из окрестных селений и собственного войска, начинали рыть. Они рыли сапы — глубокие, извилистые траншеи, медленно и зигзагами приближаясь к стенам. Рыли безостановочно, сменяя друг друга. Земля летела вверх, траншеи росли, неумолимо подползая ко рву.

Хилков увидел с башни это движение. Увидел, как враг, словно крот, вгрызается в землю, и всё чётче осознавал всю опасность ситуации.

— Казаков! — приказал он не выдержав. Двум сотням из самых отчаянных на вылазку ночью. Работников перебить, норы засыпать.

Бойцы оправдали надежду. Не ожидавшие такой наглости, османы оказались застигнуты врасплох. Итог — тысячи трупов и массовые завалы траншей. Турки были в ярости…

Но это задержало их лишь на несколько дней. А в следующие ночи на охрану землекопов заступили янычары. И опять рытьё новых сапов и подтягивание пушек поближе…

Затем началась стрельба орудий. Османские бомбарды, эти огромные чудовища, били по стенам с утра до позднего вечера. Ядра, весом в 10–20 пудов, с воем врезались земляные насыпи. Глина и дёрн взлетали фонтанами, стена дрожала, сыпалась, но стояла. Каменная основа, прикрытая землёй, упорно держала удар. К концу дня на склонах бастионов зияли глубокие ямы, но стена была цела.

Русские пушкари отвечали изредка, их ядра летели недалеко и крайне неточно. Вывод казался однозначным: артиллерия русских не представляет собой значимой угрозы. Возникла смелая идея, что можно расстрелять все укрепления прямой наводкой, тем самым избежав больших жертв при штурме. Но что-то пошло иначе. Выяснилось, что русские лишь притворялись слабыми, а на деле провоцировали османов подтянуть свои батареи поближе и открыть себя. В итоге на вторые сутки перестрелки случилось то, чего турки никак не ожидали. Когда осмелевшие османы подтянули к стенам дополнительные орудия, внезапно с бастионов ударили разом все русские пушки.

Первое ядро взметнуло землю впереди ближайших батарей, второе легло рядом, а третье попало прямо в один из зарядных ящиков. Ужасающий взрыв разметал в клочья и бомбарды, и весь подготовленный расчёт. Колёса, стволы, куски человеческих тел оказались разбросанными на сотни саженей. Следом пошли удары и по другим османским позициям.

— С нами Пастырь! — кричали на стенах, а кто-то и вовсе показывал туркам голые ягодицы.

Потеря значительной части пушек усложнила осаду. Османы окончательно осознали, что больших жертв избежать не выйдет.

После двух недель обстрелов крепости турки решились пойти на первый большой штурм. Это случилось на рассвете. Солнце только показалось из-за степи, как вдруг воздух разорвался сотней тысяч голосов. Крики нарастали, постепенно превращаясь в сплошной, леденящий душу рёв «Алла!»

Толпы врагов хлынули к стенам. Впереди бежали самые отчаянные — с лестницами, фашинами[4] и топорами. За ними, волна за волной — янычары и остальная пехота.

— Пли! — голос Хилкова перекрыл устрашающие крики противника.

Грохнули пушки. Картечь ударила в самую гущу бегущих. Сотни воинов пали, срезанные словно трава. Османы остановились лишь на миг, чтобы подобрать лестницы и перепрыгнуть убитых. Рывком они подбежали ко рву, но встретили новое препятствие. Ров был широк, глубок и полон воды. Фашины летели в воду безрезультатно. Лишь немногие лестницы доставали противоположного края. Тысячи людей застыли перед рвом, а со стен по ним били уже из ружей. Противник попытался было задавить обратным огнём осаждённых, но и здесь что-то пошло не так. Русские били ужасающе быстро и точно. Турки не выдержали. Волна схлынула, оставив перед рвом горы трупов.

Хусейн-паша был раздосадован. Не количеством погибших, — нет. Его до глубины души возмущало коварство начальника этой скверной крепости. За свои годы при осадах он видел многое, но суть сводилась к одному. Защитники крепостей обычно старались тянуть время, надеясь, чтобы у нападающих быстрее кончатся припасы, и те повернут обратно. Всё было понятно и предсказуемо. Тут же как-то не так. Но что именно? В его голове было даже мелькнула мысль, что русские хотят на самом деле не тянуть время, а постараться как можно больше убить неприятелей. Впрочем, эта идея была им быстро отброшена, как совершенно невероятная. Враг в западне, и надо лишь учесть допущенные ошибки.

Второй крупный штурм начался через неделю. Хусейн-паша пошёл на давнюю хитрость и в безлунную ночь, что бывает лишь раз в месяц, приказал перекинуть через ров несколько десятков мостков. На рассвете же османы буквально ринулись в атаку. Им удалось добежать до стен. Лестницы взлетели вверх, упёршись в зубцы.

В этот момент атакующих внезапно встретила не только картечь и стрельба из ружей. Со стен на них посыпался горячий песок. Песок лез в глаза, проникал под доспехи, жёг руки. Крики «Алла» внезапно сменились возгласами ужаса. Люди падали вниз ослепшие и обожжённые. Но ужасом стал не только горячий песок. К нему добавились и гранаты, что падали в гущу врагов, шипели, а потом взрывались, разбрасывая вокруг осколки. С этими чугунными шарами со вставленным фитилём османы были знакомы лишь понаслышке. Хусейн-паша знал, что в Англии кто-то балуется с ручными, а потому крайне ненадёжными ядрами, но встретить их при штурме Азова… Такого он не мог себе даже помыслить, что уж здесь говорить о простых янычарах. Османы были ошеломлены, и несмотря на то, что взрывов гранат было едва ли больше десятка, да и песок оставался всего лишь песком, отступили вновь.

Почти четыре дня понадобилось туркам, чтобы зализать раны и подготовиться к новому штурму. В этот раз на стену пошли и спешившиеся сипахи. Уже, казалось, ничего не могло их удивить. Озверевшие от потерь, они рвались вперёд прямо по трупам своих товарищей. В дикой ярости им удалось ворваться в нескольких местах на стены. Закипела жестокая, кровавая сеча. Штык, сабля, нож и даже камень — воины убивали друг друга всем, что было под рукой. Отрубленные части тела, разодранные кишки, кровь и ужасные крики мгновенно заполнили собою захваченное пространство.

Хилков стоял на башне и видел, как гибнут его люди. Видел, как на правом бастионе враги теснят защитников. Ещё немного — и они прорвутся внутрь крепости.

— Казачий резерв на правый фланг! Бегом!

Четыре сотни казаков, которые несмотря на весь творящийся ужас, оставались в бездействии, бросились на помощь к своим гибнущим друзьям. Они врубились в толпу янычар с таким яростным остервенением, что враг дрогнул. Дрогнул, попятился и побежал…

Почти два месяца осады. Два месяца ада. Османы потеряли убитыми и тяжелоранеными до сорока тысяч человек. Каждый третий воин огромной армии был убит или искалечен. Моральный дух падал. Янычары начинали роптать. По лагерю начали расползаться болезни, — от жары, трупов, что не успевали хоронить.

Хусейн-паша сидел в своём шатре и смотрел на карту сражения. Он понимал, что ещё немного и армия развалится. Нужен последний, решительный удар. Бросить в бой всех: матросов с кораблей, всадников, крымчаков, что с крайней неохотой лезли на стены.

— Передайте приказ, — сказал он своим молчаливым помощникам. — Послезавтра на рассвете, мы идём на последний штурм. Аллах решит, кто прав.

Утро последнего штурма было невероятно тихим. Османы уже не кричали, не грозились проклятым гяурам. Они молча, с видом обречённых готовились к бою. Каждый знал, что сегодня всё должно решиться.

Солнце вставало багровое, словно налитое кровью. Поредевшее, но всё ещё огромное войско турок двинулось вперёд, прикрываемое ударами пушек. И вновь невзирая ни на какие потери, враг дорвался почти до самых стен крепости. Но в этот момент внезапно донеслись пушечные выстрелы откуда-то со стороны. Из-за поворота Дона выходили странные корабли. Четыре огромные, но явно построенные для мелководья флейты, а также пара десятков укреплённых стругов шли прямо на турецкие полупустые галеры. Ядра, картечь и даже книппели [5] обрушились как в беспомощные османские суда, так и в скопления вражеской пехоты.

Напрасно турецкие галеры пытались сопротивляться. Развернуться носом для удара своих 1–2 пушек, выставить стрелков — это всё время, которого им никто не собирался предоставлять. Под ударами ядер мачты падали, вёсла ломались, а палубы превращались в кровавое месиво. Залпы 20-пушечных флейт сносили все, а стрелки, стоя на высоких бортах, били по противнику почти в упор. Одним из этих стрелков-матросов был Артём, таки добившийся своего немыслимого перевода во флот. За последние два года он сильно изменился. Артём был освобождён государем от крепостной зависимости, ушёл в плотники, а затем и в моряки. И каждый свой переход он осознавал, насколько менялась Русь с приходом Алексея Михайловича. Артём стоял на палубе невероятного корабля и бил врага. Он стрелял и стрелял, не чувствуя ничего, кроме холодной, яростной радости. Позволить османам забрать то, что дал ему Пастырь — да не бывать такому!

Часть стругов, обойдя галеры, подошла прямо к берегу, в тыл османских позиций. Высыпавшийся на сушу десант ударил по обозам, лагерю и пушкам. В рядах неприятеля началось смятение.

Хилков увидел, что враг растерян и даже не пытается штурмовать.

— Открывай ворота! — закричал он не своим голосом. — Все в штыки! Бей их, ребята! За Пастыря!

Противник оказался зажат с двух сторон. Началось избиение. Янычары, ещё час назад мечтавшие вырезать подчистую ненавистных гяуров, спасались бегством. Их расстреливали, рубили, кололи, топили в Дону. К вечеру всё было кончено. Поле перед Азовом и берег Дона были усеяны телами. В плен сдались почти тридцать пять тысяч человек, — немыслимая ситуация, ибо победивших было чуть больше двадцати. Пали Хусейн-паша и Ислям-Гирей, застигнутые врасплох в самом лагере, захвачено неимоверное количество скота и продовольствия.

Хилков стоял посередине поля и смотрел, как догорают турецкие галеры и ведут пленных крымчаков. Он глядел на заходящее солнце, на красную от крови воду Дона, на горы трупов. И вдруг сам не зная почему, вспомнил молодого царя, его странные, но точные слова: «Я тебе крепость такую сработал, что черти её не возьмут».

— Не взяли, — прошептал он одними губами. — Не взяли, государь. Стоим…

[1] Бунчук — знак власти, который представлял собой древко с привязанным хвостом коня либо яка, использовался у османов вместо штандарта.

[2] Янычары — регулярная пехота вооружённых сил Османской империи в 1365–1826 годах.

[3] Сипахи — разновидность турецкой тяжёлой кавалерии вооружённых сил Османской империи.

[4] Фашина — связка прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями (вицами), верёвками или проволокой.

[5] Книппель — снаряд гладкоствольной артиллерии, состоящий из двух чугунных ядер, полуядер или цилиндров, соединённых общим стержнем или цепью.