Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 12 Армия и флот

Зима на Руси всё ещё упорно не отступала, но в воздухе уже витало сырое, неясное обещание весны. Снег осел, стал зернистым и тяжёлым, обнажив в низинах бурую, мёрзлую траву прошлого года. И именно на этих проталинах, в грязи и на пронизывающем ветру, происходило нечто невиданное.

Рядовой Петруха, бывший крестьянин-промысловик с костромских земель, стоял в строю и чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Перед ним на одном из сотен столов, так странно выглядящих вне помещения, лежали предметы, которые только что выдали каждому из полка. Ему — охотнику, происходящее казалось настоящим бредом.

«Вот, — говорил, прохаживаясь перед шеренгой, их командир, полуполковник Милославский, и в его голосе слышалось непонятное воодушевление. — Сие есть бумажный патрон. Внутри — отмеренный заряд пороху и пули. Делать надобно так».

Он взял одну штуку и зубами оторвав край бумаги, высыпал немного пороха на полку нового ружья. Оно тоже было странным: длинным, с гладким, блестящим стволом, но без привычной подсошки. Затем командир высыпал остальной порох и пулю в ствол, вынул шомпол и короткими, резкими движениями затолкал заряд. Милославский взвёл курок, прицелился в мишень на дальнем краю поля и выстрелил.

— Видели? — крикнул полуполковник. — Отныне стрелять будем так. И не по три минуты на заряжание, а вчетверо быстрее! Начинаем учение! По моей команде: «Патрон бери!»

Больше сотни человек неуклюже стали повторять движения. Звук рвущейся бумаги, шум шомполов, сбивчивое дыхание… Петруха, стараясь изо всех сил, всё равно умудрился уронить патрон в грязь. Стоящий рядом Гаврила, привыкший к стрельбе из пищали, и вовсе продолжал ошарашенно рассматривать мушкет. Казалось, он внутренне пытался понять, как из такого вообще можно стрелять.

Но настоящее потрясение было впереди. Когда кое-как освоили патроны, принесли ящики. Из них достали странные ножи, — длинные, треугольные в сечении, с трубкой у рукояти.

— Сей предмет именуется штык, — продолжил обучение Милославский. — Он насаживается на ствол. Вот так. Защёлкивается. Теперь ваше ружьё — это ещё и копьё.

Тишина, воцарившаяся на поле, была красноречивее любых криков. Солдаты переглядывались, держа в руках свои неуклюжие «копья». Идея была проста до гениальности, но она ломала всё, что они знали. Пикинеры, которые всегда прикрывали стрелков, теперь были не нужны? Каждый сам себе и стрелок, и копейщик?

— Так а как же стрелять, когда это насажено? — робко спросил соседа Петруха.

— А никак, — буркнул Гаврила, недовольно крутя в руках штык. — Значит, решили нас всех в пикинеров переделать. Стрелять разучимся, колоть — не научимся. Красота.

Но приказ был приказом. Начались упражнения. Команда «штык — примкнуть!» — и служилые, кряхтя, насаживали стальные клинки на стволы. «В штыки вперёд!» — они неуклюже, сбивая строй, бежали на чучела из соломы, стараясь не упасть и не выронить тяжёлое ружьё.

Всё это время, на крутой возвышенности прямо напротив учебного поля стояли несколько человек. Впрочем, выделялись из этой группы лишь двое, что бурно обсуждали происходящее перед ними. Начальник Разрядного приказа Юрий Алексеевич Долгорукий и сам государь Алексей Михайлович пытались понять, смогут ли «старички» и новобранцы быстро освоить новое оружие.

— Видишь, Юрий Алексеевич? — недовольно сказал государь. — Они в недоумении, особенно те, что раньше ходили с пищалями. Руки помнят старое, а ум боится нового.

— Не беспокойся, Алексей Михайлович, — отозвался Долгорукий. — Неделька пройдёт и дело наладится. Честно скажу, я и сам до конца поначалу не понимал. У нас ведь даже «полков нового строя» было мало, а тут, считай, сразу такое удумали. Теперь один солдат вместо трёх-четырёх будет, и учить считай особо не надо. Стреляй, да коли штыком — удобно, а главное, быстро! Никто так ещё не воюет.

— В Европе начинают пробовать, — заметил государь. — Но там, правда, только в зачатке.

— Алексей Михайлович, ты, право, велик умом. Берёшь у иноземцев то, что они сами ещё до конца не уразумеют…

Учения продолжались. В следующие дни прибыла артиллерия. Теперь это были не большие, неповоротливые орудия, а лёгкие полковые пушки — «регульные единороги». Их можно было быстро перекатить силами расчёта, а не возить на лошадях.

— Слушайте! — орал, краснея от натуги, один из первых переученных пушкарей, Иван Сухов. — Отныне стрельба будет идти не на глазок, а по науке! Я рассчитываю угол, заряд. Ваше дело — точно направить и быстро зарядить!

Затинщики (помощники пушкаря) посмотрели на Сухова раздражённо. Они уже знали о новых пушках и каких-то вычислениях при стрельбе. Именно из-за этих перемен расчёты при орудиях были сокращены до невозможности. Часть затинщиков перевели в другие службы, а открыто возмущающихся просто отправили в отставку. Многие воспринимали это как измену и «воровство», и теперь ожидали увидеть последствия.

Но после первых залпов по условным мишеням все расчёты были ошеломлены. Ядра ложились кучно, разнося цели в щепы. Канониры бурчали, но неохотно признавали, что «наука» работает.

Пока пушки стреляли, пехоту учили шагать. Солдат гоняли по полю, выстраивая в тонкие шеренги.

— Шире расстояние! Не толкаться! — гремел голос Милославского, слегка охрипшего за неделю. — Первая шеренга — приготовиться! Пли!

Грохот залпа, дым.

— Первая шеренга — назад, заряжать! Вторая — вперёд! Шагом марш! — продолжал командовать полуполковник.

Солдаты уверенно двигались вперёд, хотя ещё два дня назад спотыкались и толкались. Петруха тогда постоянно наступал на ногу Гавриле, а тот отвечал ему тумаком в спину.

Но постепенно движения становились чётче. Заряжали теперь не глядя на руки. Штыковой бой из неуклюжего тыкания превращался в отлаженные уколы и отбивы. А когда первая пехотная линия по команде расступилась, пропустив вперёд те самые единороги, давшие залп картечью, а затем снова сомкнулась и пошла в атаку с примкнутыми штыками — в настроении солдат что-то начало меняться. Они стали чувствовать не просто силу, а слаженную, смертоносную мощь.

Дым от пушечных залпов ещё стелился над учебным полем, когда с опушки леса донёсся новый гул. Нестройный, нарастающий, он походил то ли на отдалённую грозу, то ли на камнепад. Петруха, вытиравший пот со лба после штыковой атаки, обернулся на звук.

— Конница наша подтягивается. Только что-то непохоже, — удивлённо сказал, стоявший рядом Гаврила.

И правда, это было непохоже. Из-за деревьев выходила не привычная пёстрая, шумная река поместной конницы, где каждый всадник был одет и вооружён по-своему: кольчуга, тегиляй, саадак, пика, кривая сабля. Нет, — тут выходили ровные, прямые колонны. И все — как один.

Всадники были в синих кафтанах с красными отворотами. На их головах — одинаковые железные шапки — каски. Через плечо — длинные карабины. У бедра — прямые палаши в металлических ножнах. Лошади под ними — схожей масти, шагают ровно, не сбиваясь.

— Драгуны, — тихо пояснил бывалый служилый, Павлуша. — Пехота на конях или конница, что сойдёт на землю. Государь велел быть им главной ударной силой. Теперь не поместные полки решают исход, а они.

Петруха смотрел и не верил. Конница для него — лихая удаль, сокрушительный наскок, личная доблесть. А эти были похожи на одну огромную гусеницу — смесь из людей и коней.

В то же самое время на высоком холме, откуда было видно всё поле, вновь стояли государь с Долгоруким, но теперь их сопровождали ещё и несколько воевод. Получаемый опыт требовалось распространить на все воинские части огромной Руси. Каждый смотрел пристально и пытался уложить у себя в голове совершенно иной подход к армии.

— Ну что, Юрий Алексеевич? — спросил государь, не отрывая взгляда от драгун, которые теперь строились для общего смотра. — Насчёт поместной конницы ещё ворчат?

Долгорукий хмуро смотрел на стройные синие квадраты.

— Не ворчат, а ропщут, государь. Сейчас во всадники стали брать любого, лишь бы способным был. Снаряжение тоже считай одно — кафтан, палаш и карабин. Для многих сие — унижение, но для кого-то и шанс.

— Что скажешь насчёт драгун? — кивнул царь в сторону поля.

— Признаю, драгуны должны стать основой конницы. Дёшево, быстро, сильно. Но против вражеских всадников могут быть сложности.

— Знаю, — недовольно согласился Алексей Михайлович. — Гусар тоже наберём. Может, полк. Дорогие они.

— Но государь, те два десятка, что вы подготовили как образец, уже показали, как легко они могут разорвать любого врага.

— Согласен. Тяжёлая ударная кавалерия нам нужна. Но у нас ещё остались рейтары. Они прикроют на время недостатки. И без того ужасные затраты.

Разговор прервался с началом общего учения. Пехотный полк двинулся вперёд, отбивая атаку «татарской конницы» — её изображали самые лихие из бывших поместных сотен, приглашённых за деньги, позабавиться с молодняком. Пехота отбила атаку залпами, а затем по команде расступилась. И из-за её спин выскочила драгунская бригада. Они не понеслись сразу в лоб. Сохраняя строй, сделали широкий обход, отрезая «татарам» путь к отступлению. Затем спешилась половина, открыв огонь с фланга. «Татары», окружённые и расстреливаемые, смешались. И тогда вторая половина драгун ударила с палашами.

На холме воцарилось молчание. Пусть это была не действительная битва, а всего лишь учение, но оно казалось настоящим сражением. Даже бывалые воеводы шокировано смотрели на происходящее.

— Это уже не наша война, — тихо сказал один седой воевода. — Это по-новому. Жутко. Но сильно.

Алексей Михайлович обернулся к Долгорукому.

— Видишь, князь? Удаль поместной конницы ничто против слаженных действий драгун.

— Так значит, с поместной конницей всё окончательно решено?

— Её время ушло. Знаю, что некоторые ещё на что-то надеются и даже снаряжение сохраняют, но напрасно. Новой Руси нужно новое войско.

Ближе к вечеру Петруха, стоя в строю и смотря перед собой, уже не думал о странных патронах и непонятной коннице. Петруха думал о том, как они сегодня двигались, как одна часть подхватывала действие другой. В его крестьянской душе, любившей порядок и лад, это находило отклик. Он всё ещё боялся. Но это был уже другой страх — не перед новым, а перед тем, чтобы не подвести этот новый железный порядок, который начинал ему нравиться.

Весна в верховья Дона пришла быстро и сразу показала свой норов. Река, ещё месяц назад скованная бугристым льдом, теперь рвалась из берегов, несла мутные, пенистые воды, густо усеянные щепой и хворостом. Воздух звенел от криков, скрипа лебёдок и смолистого запаха свежего дерева. На пологом берегу, там, где ещё осенью стоял вековой сосновый бор, теперь зияла огромная, грязная плешь. А на ней кипела работа, сравнимая разве что с муравейником, разворошённым палкой.

Наш старый знакомый Артемий, бывший вальщик леса, а ныне подсобный плотник, вытирал пот со лба грязной рукавицей. Перед ним — невероятное зрелище. Нет, не корабли строят. Возводят какие-то чудовищные части. Вот, кажись, рёбра шпангоутов, а дальше под навесами лежат уже обшитые секции бортов, носов, кормы. Один из таких носов лежит на катках, и два десятка человек, обливаясь потом, с криками «Раз-два, взяли!» медленно тащат его к воде.

— Эй, Павлуха! — не выдержав, говорит Артём своему напарнику, коренастому мужику с лицом, обветренным почти дочерна. — Это что за безобразие? Кто ж корабль по кускам строит? Он же, поди, развалиться должен, коль его не целиком собирать?

Павлуха, не отрываясь от работы по подгонке пазов, хрипло смеётся.

— Глаза-то у тебя большие Тема, а ума-разума мало. Дон-река — она же мелка да узка для таких матёрых красавцев, каких царь-государь, задумал. Нам бы стружок или дощаник — тот и на месте соберём и пустим. А это морской корабль. Ему в Дону как медведю в проруби. Тесно.

Артём упорно не понимает.

— Так зачем их здесь строить-то, коль пустить нельзя?

— Делаем по кускам, — терпеливо, как ребёнку, объясняет другой бывалый работник, Митрий. — Пометим каждую дощечку, каждую кокору. Разберём аккуратненько, погрузим на плоты и беляны (баржи). И сплавим.

— Куда сплавим? — настырно лезет Артём.

Тут Митрий меняется в лице. Он оглядывается по сторонам, будто ища чужие уши. На стройке шумно, но вопрос, видимо, кажется ему опасным.

— Не твоего ума дело, парень. Начальство знает куда. Наше дело — работать, да помалкивать. И тебе советую.

Но Артём упрям. Упрямство это выросло в нём ещё сильнее за зиму, с тех пор как он, простой лесоруб чуть ли не на спор бросил свою артель, чтобы пойти и самому начать строить корабли. И вот теперь он не просто вальщик, а при деле корабельном стоит. И ему невтерпёж понять суть.

— Да как же так? — парень разводит руками, глядя на хаос стройки. — Я же душу в эту работу вкладываю. Каждую доску глажу, словно жеребёнка. А она, выходит, уедет в никуда? Кто на ней поплывёт? Куда?

Павлуха бросает свой топор на бревно с глухим стуком.

— Ох, умаял! Слушай, Тема! Была ты в прошлом году сосна. Тебя срубили. Над тобой, поди, тоже лесники смеялись: мол, кривая, с сучками. А теперь ты — часть корабельная. Гордись. А куда корабль поплывёт — это тебя не касается. Касается тех, кто наверху.

Услышав спор, вставляет своё слово и работающий по соседству, ехидный парень по прозвищу Галчонок.

— Тема, у нас решил судьбу с кораблями связать? Мореходом ещё не записался? А то я нынче слышал, как капитаны какого-то Артёма искали. По глупости своей не сообразил сразу, о ком тогда речь шла.

Поднимается смех. Артём чувствует, как кровь бросается ему в лицо. Стыдно и неприятно. Он злится на этот смех, на своё незнание и понимание того, что снова на дне, хоть и на корабельном.

— А что? — выкрикивает он, перекрывая хохот. — А что, нельзя? Когда я лес валил, надо мной артель тоже смеялась. А теперь я здесь стою! Сам! Без чьей-то указки и корабль строю!

— Строишь говоришь? — не унимается Галчонок. — Ты же просто балки таскаешь, да доски обтёсываешь. Это не строить, а подсоблять называется!

Артём сжимает кулаки. Слова жгут, потому что в них есть доля правды. Но внутри что-то упёрлось, загорелось ярче стыда.

— Сегодня подсобляю, — говорит он уже тише, но так, что все слышат. — А завтра пойду к начальству и попрошусь в моряки. На тот самый корабль, что из моих досок соберут.

Смех стихает. На Артёма смотрят недоумённо. Митрий качает головой.

— Опустился бы ты, парень, на землю. Место у тебя хорошее. Бегаешь туда-сюда, — только деньги теряешь. А в моряки… Там нужна наука. Азбука морская. Ты грамотный?

Артём молчит. Он неграмотен. Эта новая обида, тихая и горькая, обжигает его изнутри.

— Да подождите, мужики. Напали тоже, понимаешь. Себя, молодых, вспомните. Хочет парень мир повидать, — имеет право, — говорит Павлуха с какой-то непонятной жалостью. — Коли, захочешь, Тема, могут и взять. На чёрную работу матросом первой статьи. Будешь канаты тянуть, да палубы скрести. Только вот, — он придвигается ближе. — Про куда корабли идут — язык впредь прикуси. А то подумают: дурак, не понимает, что спрашивает. Но может и хуже выйти… Решат лазутчик, и закончится твоя жизнь непутёвая.

Слово «лазутчик» повисает в воздухе льдом. Артём поёживается. Он уже видел, как стрельцы забрали двух работников. Больше о них никто и не слышал. Говорили, мол, — болтали лишнее.

Он кивает, буркнув что-то невнятное. Работа возобновляется. Но внутри у Артёма всё ещё кипит. Он злится на товарищей за их смех. Злится на себя за темноту, незнание и неосторожность. Но больше всего в нём теперь живёт не злость, а упрямая, яростная решимость.

Он смотрит на громадный нос корабля, который вот-вот спустят на воду, чтобы начать долгий путь куда-то к неведомым морям. И про себя, так тихо, что не услышит никто, он клянётся: «Поплыву. Обязательно поплыву. Буду не доски таскать, а по палубе ходить. Увижу, куда они плывут. Увижу всё».