Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 19 Золотая осень

Осень ступает на Русь неспешно, словно пытаясь осознать, всё ли готово к её приходу. Сначала она лишь пробует воздух на вкус — лёгкой прохладой по утрам, когда туман стелется над реками и первыми, слегка пожелтевшими листьями в ещё зелёных кронах. Затем, набравшись смелости, начинает хозяйничать по-настоящему. Дожди затягивают небо серой пеленой, дороги, едва успев просохнуть после летней грязи, снова размокают, превращаясь в липкую, тяжёлую кашу. Листья кружатся в медленном, усталом танце, устилая землю шуршащим золотом и багрянцем, а воздух становится плотным и влажным.

В полях заканчивается последняя страда. Мужики, согнувшись, режут капусту на долгую зиму, тянут репу, сушат и засаливают грибы в бочках. Бабы на посиделках прядут, поют протяжные песни, но в голосах их — не только усталость, но и какое-то новое чувство, похожее на надежду.

Эта осень для Руси — особая. Хотя, казалось бы, с начала правления молодого царя трудно что-то не назвать таковым. Уж слишком много непонятного и даже невероятного случилось за это время, чтобы выделять какую-то одну осень. И всё же — эта иная. Возможно, потому, что буря первых перемен, налетевшая с неистовой силой, наконец, улеглась, оставив после себя не пепелище, как многие опасались, а удивительно стройное, хоть и непривычное здание. Ветер перемен не утих, но перестал быть ураганом. Теперь он дует ровно, легко и сильно наполняя паруса государственного корабля, и люди начинают привыкать к этому новому, постоянному движению вперёд.

Главное, что изменилось в жизни населения — это время. Привыкшие к размеренному, почти вечному укладу, когда ничего не меняется десятилетиями, а новости из соседнего уезда доходят через полгода, люди вдруг сталкиваются с переменами, которые шокируют их чуть ли не ежедневно. И голова идёт кругом у многих.

Вот ещё недавно, кажется, вчера, дороги были проклятием Руси — ямы, ухабы, грязь, в которой тонут обозы. Теперь же по главным трактам, отремонтированным, с гатями через болота и мостами через реки, купеческие караваны идут бойко, да и самому крестьянину до города стало добираться не в пример легче. В Ямском приказе Алмаз Чистой со своими подьячими, уже не вздыхают безнадёжно, глядя на карты, а докладывают царю о новых верстах обновлённых путей. А голубиная почта! Кто бы мог подумать, что простой голубь станет надёжнее и быстрее любого гонца? Теперь вести из дальних городов и даже из Сибири приходят за дни и недели, но не за долгие месяцы, как было до того. Воеводы больше не чувствуют себя отрезанными от мира. В Москве знают о событиях в Нижнем Новгороде на следующий день, а о движении неприятеля — много раньше, чем дым пожарищ поднимается к небу.

Армия, о которой говорили с усмешкой, превратилась в силу, заставившую вздрогнуть всю Европу. Вместо пёстрой и своевольной поместной конницы пришли ровные полки солдатского строя. Взамен долгой, мучительной стрельбы, когда за полторы минуты успевали сделать один выстрел, пришла быстрая пальба, лязг шомполов и рвущаяся бумага патронов. Штык, который сначала казался мужицкой задумкой, заменил собой и копьё, и саблю. Солдат, ещё вчера бывший крепостным, теперь чувствует себя частью единого, грозного механизма. И командуют им не только родовитые князья, но и выдвинувшиеся по способностям офицеры — бывшие подьячие, грамотные мещане, а то и просто сметливые мужики, проявившие себя в учениях.

Судоходство по рекам развилось так, что диву даёшься. Волга, Ока, Кама превратились в оживлённые артерии. Плоскодонные струги и дощаники, груженные новыми товарами, идут по ним непрерывно. Построены пристани с амбарами и складами. Разбойников, которые прежде чувствовали себя на реках вольготно, переловили или разогнали. Караваны нынче идут почти без охраны, и купцы, прежде молившиеся на каждом перекате, лишь спокойно пересчитывают полученные барыши. А на Белом и Чёрном морях и вовсе происходит невиданное — появился настоящий флот. Это уже не речные кораблики, а грозные военные суда, способные спорить с любым неприятелем.

Всё это — дороги, связь, армия, корабли — меняет жизнь на глазах. Но к такому ещё можно привыкнуть, как-то осознать, притереться. Это — внешнее. А есть другое, что входит в самую глубину личности и ломает привычный мир изнутри.

Отмена крепостного права — слова, казавшиеся ранее невозможными и даже безумными. И вот — свершилась извечная мечта о свободе. Крестьянин, который ещё вчера был вещью, сегодня получает волю. Он может уйти от нерадивого барина к другому собственнику, записаться в городские ремесленники или наняться работником на мануфактуры. Его нельзя проиграть в карты, разлучить с семьёй. Конечно, не всё гладко. Он не получил землю в собственность и вынужден её арендовать, у него почти нет имущества — и приходится зачастую соглашаться на совершенно невыгодные условия. Иногда ему случается бросать насиженные места и уходить в неизвестность. Но главное сделано: цепь, сковавшая миллионы людей, разорвана. И это меняет всё.

Свобода подкрепляется деньгами. Появляется Пастырский банк — странное учреждение, о котором идут самые невероятные слухи. И если в первый год он лишь брал деньги на хранение, то теперь даёт их клиенту в общее дело, предлагая делить прибыль или убытки соразмерно вкладу каждого. И вновь здесь нет никакой ссуды, что продолжает удивлять. Мужики берут деньги на покупку скота, инвентаря и обустройство хозяйства. Купцы — на расширение торговли. Ремесленники и мануфактурщики — на открытие своей мастерской или создание крупного производства. Как такое возможно? Ведь банк спокойно возвратил вложенные ещё год назад средства. Впрочем, стоит отметить, что забрали свои деньги не все и не сразу. Как только народ осознал сохранность капитала и выгодность банка, так тут же увеличил вложения. Слишком уж прибыльно и крайне удобно.

А паспорта? Прежде о них и слыхом не слыхивали. Теперь же каждый человек от 18 лет получает удостоверяющий его документ. С ним можно ехать в любой город, наниматься на работу, селиться на новом месте. Это не просто бумага, а символ того, что человек имеет ценность сам по себе, а не только как чья-то собственность. И крестьянин, доставая из-за пазухи бережно хранимую грамотку, чувствует себя иначе. Он — не холоп, а человек. Имя его записано, и права подтверждены.

Отмена местничества — удар по самой гордости знати. Прежде чин и должность зависели от древности рода, от того, где и кем служили деды и прадеды. Способный, но не родовитый не имел никакой возможности продвинуться. Теперь всё иначе. Царь ставит на ключевые должности тех, кто умён, честен и разбирается в делах, а не тех, кому повезло родиться в нужных семьях. Бояре шипят в своих хоромах, плетут интриги, но видят, как выскочки из дворян, приказных, а то и вовсе простого люда получают чины и уважение. Они понимают, что старый мир рушится. Часть сословных различий стирается. Теперь даже дворяне, ещё недавно глядевшие на купца или ремесленника свысока, сейчас встречаются с ними в тех же присутственных местах, судятся по одним законам. Это непривычно и обидно, но такова реальность.

Города перестраиваются. В Москве, Нижнем Новгороде, Ярославле вместо кривых, тесных улочек и деревянных лачуг появляются новые кварталы. Прямые, широкие улицы, тротуары, водопровод, фонари, канализация, красивые каменные и каркасные дома с застеклёнными окнами поражают горожан, привыкших к тесноте и грязи. Чистота и порядок, которые раньше казались блажью, входят в обиход.

Товары, прежде бывавшие на Руси в таком малом количестве, что считались диковинкой, теперь заполняют лавки и рынки. Стекло — не мутное, толстое «лунное», а тонкое и прозрачное. Мыло, которое раньше было роскошью, теперь доступно каждому. Бумага, чернила, книги, школьные тетради — уже не редкость, а обычный товар. И всё это — своё, русское, сделанное на мануфактурах, построенных за эти годы, из русского сырья, руками русских мастеров. Даже пряности, ввозимые из далёких стран, теперь можно купить в Москве по сносной цене, — благо наладилась торговля через южные порты, укрепились связи с Персией и Бухарой.

Сказать, что у русского человека в это время голова шла кругом, — ничего не сказать. Немыслимо! Наверное, так можно было назвать начало правления Алексея Михайловича. Царь за короткое время, казалось, успел затронуть каждую часть жизни человека. Он не оставлял без внимания ни быт, ни хозяйство, ни религию. Ничего не было для него слишком малым или слишком великим. Государь мог спорить с боярами о путях сообщения, а потом лично приехать в Академию наук, чтобы посмотреть, как выдувают стеклянный кувшин. Он мог разослать указ об изменении в налогах, а потом сидеть в больнице, открытой для простого люда, и разговаривать с ранеными солдатами.

Но стоит отдать должное нашему главному герою. Всё осуществлялось как-то плавно, степенно, будто и не было в этом ничего такого. Порой представлялось, что и не царь вовсе придумывал эти перемены, а сама жизнь, наконец, прорвала плотину вековой косности, и её течение лишь умело направили в нужное русло. Ведь как объяснить тот факт, что неизбежные, казалось бы, из-за стольких перемен волнения происходили словно по чьей-то задумке. Наш современник сказал бы — по сценарию. Но люди семнадцатого века на Руси так бы точно не только не сказали, но даже не помыслили. Они видели в этом промысел Божий, перст судьбы или же — волю Пастыря, который ведает обо всём с позволения свыше. Действия государя лишь воспринимаются непостижимыми, ибо не его это вовсе действия, а Владыки истинного.

Да и сами бунты разве шли против Пастыря? Совсем нет. Обывателю в то время это показалось бы нечто совершенно безумным и даже оскорбительным вере его православной. Нет, народ шёл на улицы ради царя, на защиту его от лютых изменников и христопродавцев. Государь умел говорить так, что слова его, казалось, проникали в душу и сердце любого русского человека. Оскорбить Пастыря, а тем более пойти против воли его — да никто бы из простого люда о таком бы даже не помыслил.

Что до заговоров боярства и дворян, той самой знати, которая считала себя ущемлённой, — здесь странности лишь усиливались. Внешне представлялось, что молодой царь вовсе и не замечает никаких интриг. Он не устраивает массового преследования, не высылает родами в Сибирь, не рубит головы направо и налево. Наказания следовали лишь тогда, когда всем вокруг становилось очевидным совершенное преступление, и опять же — не против самого царя, а словно бы речь шла об измене Отечеству.

Так, по всей Руси разошлась история с письмом короля Речи Посполитой боярину Одоевскому и его товарищам. Эта история вместе с самим письмом была отпечатана в недавно вышедших первых, и к тому же весьма недорогих газетах, что именовались «Вестовыми письмами». В том письме польский король обещал боярам их старые привилегии, новые земли и восстановление власти над мужиками в обмен на переход под его руку. Газеты были разосланы по всем городам и крупным сёлам. Их читали вслух на площадях, лавках, в церквях после службы. И простой люд, слушая, как бояре были готовы продать Русь ляхам ради выгод своих, приходил в ярость. Возмущение было таково, что народ на улицах проклинал изменников до седьмого колена. Последовавшая же казнь заговорщиков стала чуть ли не народным праздником с массовыми гуляниями. Когда преступников четвертовали, то толпа вместо того, чтобы отворачиваться и ужасаться, кричала «любо!», а вечером гуляла по Москве, словно на Рождество.

Такое зрелище сложно осмыслить не только современному человеку. Оно с трудом поддавалось пониманию и многочисленных иноземцев того времени. Ну не бывало ранее ни таких публичных расследований, ни праздничных гуляний и криков радости при четвертовании изменников. Все знали, что заговоры — дело тёмное, виновных казнят тихо, а их имена предают забвению. Здесь же всё было выставлено напоказ. Письма короля, записи допросов, признательные показания — все читали, все обсуждали. Царь словно говорил: «Смотрите, люди, кто хотел вас предать. Смотрите, кто был готов отдать ваше Отчество и души ваши врагу окаянному. И судите сами».

Да, заговорщики были поражены тем, что их схватили внезапно. Не было у них и мысли о том, что ближайший друг и первый помощник князя Хованского, уже давно находился на службе Приказа внутренней безопасности. Они знали о доносчиках, лазутчиках — дело привычное. Но к тому, что их будут провоцировать, толкать на откровенность, создавать ситуации, в которых неосторожное слово, станет уликой, их жизнь никак не готовила. Немыслимо! Это слово «немыслимо» стало для них главным. Немыслимо, что царь, ещё недавно казавшийся мальчишкой, играет с ними в такую сложную, многоходовую игру. Немыслимо, что их собственные интриги, которые они плели с такой тщательностью, были разорваны словно мимоходом и без всяких усилий. Немыслимо, что их древнейшие роды так жестоко обманули и выставили на всеобщее поругание.

Но ведь и соседи не могли никак осознать, что случилось с Русью. Как так произошло, что ещё недавно дикая, нищая, неграмотная, впадающая в религиозные дрязги и совершенно слабая в военном плане страна, вдруг оказалась в ряду мощнейших держав. Немыслимо! Именно так восприняли ситуацию соседи Руси, когда всего двенадцать тысяч русского войска вошли на территорию Речи Посполитой, и местное население вдруг всей душой изъявило готовность быть подданными Пастыря.

Некоторые видели в этом результаты гнусной деятельности православного чернеца Никона, усилиями которого к польской короне в этих землях начали относиться с невероятным омерзением. Ибо как объяснить тот факт, что после известий о разгроме войска Яна Казимира, многочисленные города и крепости, ещё недавно принадлежавшие чужому государству, открывали ворота даже перед небольшими русскими отрядами, не насчитывающими иногда и сотни человек? Люди встречали пришедших хлебом-солью, слезами радости и кричали: «Пастырь пришёл! Дождались!»

А тот факт, что под Азовом было разгромлено наголову стотысячное османо-крымское войско, и вовсе ужаснул. И ведь не просто разгромлено, а даже уничтожено. Погибли и сами Хусейн-паша с ханом Ислям-Гиреем. Всего восемь тысяч русских воинов против огромного войска — и такая победа! Европа, привыкшая вздрагивать при имени османов, не верила ушам. В Париже, Лондоне и Вене переспрашивали гонцов, требовали подтверждений. А подтверждения приходили одно за другим и продолжали будоражить.

К тому же по непонятной причине сразу же после поражения под Азовом, начался бунт и в Османской империи. Против султана Ибрагима, того самого, что обесчестил дочь шейха уль-ислама, выступило недовольное духовенство и собственная мать, валиде Кесем-султан. Поговаривали, что русский след сыграл и здесь свою не последнюю роль. Султана свергли и задушили, а новая власть, то ли от страха, то ли в шоке от поражения, вдруг признала вхождение Крымского ханства в состав Руси. Именно так, Крым, вечная язва на теле Руси, откуда веками приходили с набегами, отныне становился русским.

Как объяснить то, что считаные годы понадобились молодому царю Руси, именующему себя Пастырем, чтобы создать мощнейшую державу из ничего? Имя его теперь заставляло трепетать. В Стокгольме спешно пересматривали военные планы, понимая, что на Балтике внезапно появился новый и грозный соперник. В Стамбуле, едва отправившись от смуты, отправляли послов с дарами и просьбами о мире. И даже в далёком Лондоне ошарашенно пытались понять, как у них под носом появилась такая мощная сила.

Что же народ Руси? Он тоже менялся, менялся сильно, и не замечать этого было невозможно. Появились не только Академия наук, школы и больницы — государь объявил и об открытии первого университета, что в Европе восприняли как нечто и вовсе безумное. В самом деле, какое высшее образование может быть у этих бывших крепостных? Но университет открылся. Да, небольшой и пока всего с одним факультетом естественных наук, но всё же появился.

Несмотря на все сомнения, на все эти «немыслимо», можно было точно утверждать одно: Русь заявила о себе. Она вышла из тьмы и дикости не просто оперившимся птенцом, а грозной хищной птицей, с которой теперь нельзя было не считаться. Русь становилась постоянным предметом обсуждения во всех европейских столицах. А её царя, чей образ окончательно оброс легендами, называли то великим деятелем, то опасным еретиком, то пророком, то безумцем. Но никто уже не мог сказать, что Русь — это забытая Богом окраина, где живут полудикие люди в медвежьих шкурах.

И сейчас, осенью, когда золотые листья кружатся над московскими улицами, когда в полях заканчивается уборка огромного урожая, а по дорогам тянутся обозы с новыми товарами, когда в школах и университете начались занятия, а в храмах служат по исправленным книгам, — во всём этом чувствуется что-то законченное, выстроенное. Не зря столько сил положено, не зря пролита кровь, не зря ломались старые устои. Результат виден и осязаем, — он повсюду.

Эта осень — не просто время года, а конец старой и начало новой эпохи. Эпохи, имя которой Российская империя.