Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 17 Столкновение

Петруха ворочался на жёсткой земле, не в силах уснуть. Ночь перед боем всегда хуже самого боя. Кто-то шепчет молитвы, кто-то перебирает патроны. Их семьдесят. Ровно семьдесят бумажных патронов выдали им перед выходом. Именно столько раз можно будет выстрелить, а дальше — штык.

Справа похрапывает Гаврила. Вот уж удивительный человек, — заснул сразу, как только голова коснулась мешка с сеном. Слева молодой Федька из-под Тулы мелко крестится и шепчет что-то, глядя на звёздное небо.

Петруха садится, прислушиваясь. Тишина стоит над лагерем, но она какая-то странная — тревожная. Где-то фыркают лошади, звякает сбруя, доносится негромкий говор дозорных. А за рекой, там где поляки стали лагерем — огни. Множество огней, целое море огней. Больше их, сильно больше, чем наших.

Петруха сглатывает. Страшно. Страшно до ломоты в зубах, до холодка под ложечкой. В прошлом году он ещё землю пахал, а нынче… Нынче ему с этими проклятыми ляхами насмерть биться.

Вспоминает, как учили воевать. Полуполковник Милославский тогда орал до хрипоты: «Равнение! Заряжай! Прикладывайся! Пли!» И снова, и снова, пока руки не стали делать все сами, без единой мысли. А потом — штыковой бой. Тыкать чучело, пока плечо не заноет. «Запомните, — говорил Милославский. — Вы солдаты. Ваше ружьё и стреляет, и колет. Пока лях будет свою саблю вынимать, ты его уже три раза застрелишь, да штыком проткнёшь». Петруха гладит лежащее рядом ружье. Ствол его длинный, гладкий, блестящий. На конце — трёхгранный штык. В темноте кажется, что ружьё его такое живое, как и он сам.

— Не спишь, Пётр? — шёпотом спрашивает Федька.

— Не спится.

— Страшно мне, — признаётся Федька. Ему лет девятнадцать, не больше. — Слыхал я, у поляков гусаров крылатые. Страшные такие, в броню закованы, с копьями длинные. Наша конница, говорят, их удара не держит.

— Нам с тобой, Федька, от них не бегать. Наше дело пехотное. Стоять в линии и стрелять залпами. А коли сунутся — штыками встречать, — хмурится Петруха.

— А строй выдержит? — сомневается Федька.

— Выдержит, — говорит Петруха, хотя и сам не знает, откуда в нём эта уверенность. — Помнишь, как нас командиры учили: «Вас бить будут — вы стойте. Падать будете — поднимайтесь. Главное — строй держать. Покуда строй цел — сила при вас».

Внезапно в темноте появляется фигура. Дозорный, из своих же, солдат Бутырского полка.

— Вста-а-вай! — проносится по рядам. — Государь велел строиться!

Сердце Петрухи забилось сильнее. Началось.

Пока в предрассветных сумерках русское войско строилось, Юрий Алексеевич Долгорукий поднимался на невысокий холм. Отсюда было видно всё поле.

Эта диспозиция выбрана не случайно. Государь самолично ездил смотреть, сам указывал, где какому полку стоять. Правый фланг — это болотистая местность, пешком продраться можно, а в конном строю — никак. Левый фланг прикрыт густым осинником. Центр — пологая возвышенность, перед ней лощина, а дальше — ровное поле, где есть развернуться.

Пехота стоит в три линии. Первые две — восемь полков солдатского строя, по четыре тысячи человек. Третья линия — 2 полка, около трёх тысяч воинов. Между линиями — двести шагов, чтобы если первую потеснят, было куда отойти, перестроиться.

На флангах, за пехотой — драгуны, четыре полка и две с половиной тысячи сабель. Ими будет командовать сам государь. С ними же — тяжёлая конница, небольшой рейтарский полк в пятьсот всадников. Задача кавалерии — прикрывать фланги и атаковать в момент расстройства противника.

Перед пехотой, шагах в трёхстах — шесть лёгких пушек — единорогов. В лощине, скрытно — ещё двенадцать. Не дать полякам сразу определить их количество было важным.

Долгорукий в последний раз оглядывает строй. Солдаты стоят тихо. Но их новая форма буквально кричала: синие кафтаны, красные отвороты, на головах железные шапки. Ружья у ног, штыки примкнуты — пехота готова к бою.

— Господи, благослови, — шепчет Долгорукий и переводит взгляд на вражеские знамёна.

У поляков видно движение. Они уже перешли неглубокую реку и теперь строились в боевой порядок. Атаковать многочисленного врага при такой лёгкой переправе не имело никакого смысла. Всё должно было решиться в чистом поле. Солнце ещё не взошло, но небо светлело, и в этом сером свете уже были различимы тысячи, десятки тысяч врагов.

Видна и чужая многочисленная конница. В первых рядах стоят гусары. У всадников крылья за спиной, длинные копья, кольчуга. За ними — панцирная конница полегче, затем — лёгкая кавалерия и казаки. Пехота из польских гайдуков и немецких наёмников стоит за конницей, ближе к обозу. На небольшом взгорке расположено не меньше двадцати с лишним орудий.

Пятьдесят тысяч войска Речи Посполитой против четырнадцати тысяч русских полков.

Юрий Алексеевич чувствует, как холодеет его спина. Он много воевал, но никогда не выступал в открытом поле против такого многочисленного противника. Долгорукий крестится мелко, быстро и шепчет:

— С нами Бог. С нами Пастырь. Не в силе Бог, а в правде.

Сзади слышен конский топот. Виден приближающийся государь. Алексей Михайлович верхом на белом коне, в драгунском кафтане. Царь удивительно спокоен и собран.

— Ну что, Юрий Алексеевич? — голос государя ровен. — Готовы?

— Готовы, государь. Люди на местах, пушки заряжены. Ждём.

Алексей Михайлович смотрит на поле и солдат, замерших в ожидании. Царь снимает шапку, крестится.

— Господи, благослови воинство православное! — говорит он громко. — Дай нам силу отстоять землю Русскую! Дай нам мужество не дрогнуть перед врагом!

— Аминь! — отвечают тысячи голосов. — Аминь!

Петруха стоит в первой шеренге. Слышит слова государя, и вдруг страх отпускает. Не весь, конечно, но отпускает. Он смотрит на спокойного, уверенного Алексея Михайловича и думает: «Пастырь с нами. Не в Кремле отсиживается, он здесь, на поле. Значит, всё правильно. Значит, надо стоять».

Царь поворачивает коня к драгунам. Скоро начнётся.

В это же самое время Ян II Казимир и гетман Потоцкий наблюдают за подготовкой польского войска. Внизу на равнине — пятьдесят тысяч отборных солдат.

— Глупцы! — усмехается король, глядя на русские порядки. — Они построили пехоту в три линии. Всего три линии! Да мои гусары пройдут сквозь них, как нож через масло.

— Ваше величество, — осторожно замечает Потоцкий, — у них что-то новое. Я вижу, у пехоты нет пикинеров. Все с мушкетами. И эти… длинные ножи на стволах.

— Штыки, — морщится король. — Слыхал я про эту новинку. У французов пытались вводить, но пока ничего путного не вышло. Мушкет с ножом — это уже не копьё, но ещё и не ружьё. Толку от них в ближнем бою? Наша кавалерия достанет их раньше, чем они успеют прицелиться. И пушек? У них пушек, кажется, немного.

— Пушек у них меньше, это верно. Но позицию выбрали грамотно, фланги прикрыты. — Потоцкий вглядывается. — Лес и что-то вроде болота с другого края, прямо в низине. В лоб придётся бить.

— В лоб так в лоб. — Яну Казимиру надоело ждать. — Гусары выдержат любой огонь. А как сойдутся — пехота разбежится. Этих мужиков с недоружьями наши шляхтичи в порошок сотрут.

Король машет рукой. Сигнальная труба звучит резко.

— По коням, — несётся над польским лагерем. — Стройся!

Гусары выезжают вперёд. Их видно издалека — крылья колышутся, а длинные флажки на копьях трепещут на ветру. Восемь сотен тяжёлой конницы в первой волне. За ними — три тысячи панцирной хоругви полегче. На флангах — по полторы тысячи казаков и лёгкой конницы с каждой стороны. Следом движется пехота, прикрывая обоз и пушки.

Земля начала дрожать…

Петруха слышит этот гул раньше, чем видит самого врага. Земля под ногами трясётся мелко-мелко, и дрожь эта передаётся в ноги, спину, в самое сердце. Идёт конница. Много конницы.

— Держать строй! — голос капитана перекрывает нарастающий шум. — Первая шеренга, изготовиться!

Петруха вскидывает ружьё. Левой рукой берётся за цевьё, правой за приклад. В голове пусто, только счёт: «Раз-два, раз-два». Как учили. Главное — не думать. Думать нельзя.

Они появляются из утреннего тумана. Сначала видны точки, потом отдельные всадники, стена всадников. Стена из коней и людей, закованных в железо и копьями наперевес. Крылья всадников за их спиной колышутся, создавая странный шум — не то свист, не то гул.

Лошади в русском строю, там где стоят драгуны, начинают беспокоиться. Но пехота стоит.

— Двести шагов! — кричит капитан.

Петруха видит лица. Гусары мчатся, их копья вытянуты вперёд. Страшно. Страшно до онемения.

— Сто пятьдесят!

Рядом кто-то всхлипывает. Молодой Федька, кажется. Петруха не оборачивается. Он смотрит вперёд на эту летящую стену.

— Сто!

— Пли! — голос капитана срывается в крик.

Грохот. Тысячи ружей бьют разом. Огненная стена вспыхивает перед строем, а дым застилает всё вокруг. Петруха не видит, попал или нет, он, как учили сотни раз, быстро опускает ружьё и лезет в сумку за новым патроном. Рвёт зубами бумагу, сыплет порох на полку, остальное в ствол, пулю — следом, шомполом — раз, два, прибить заряд. Всё. Можно стрелять.

Дым рассеивается, и Петруха видит.

Поле перед ними — как всхолмлённое. Гусары… Они падали. Кони и люди перемешаны. Животные бьются в агонии, всадники пытаются подняться, но их топчут задние. Они перепрыгивают через упавших, смыкают строй и снова летят вперёд.

— Пли!

Залп. Огонь, дым, грохот. Оглохший на миг Петруха, снова заряжает ружьё: патрон, порох, пуля, шомпол.

Когда дым расходится, Петруха видит, что гусарская атака захлебнулась. Те, кто уцелел, поворачивают коней, подставляя спины под следующие залпы.

— Третья шеренга! По отступающим! Беглый огонь! — над головой Петрухи из задних рядов начинают непрерывно палить.

Петруха стоит и смотрит. Гусары бегут. Те самые непобедимые гусары, которых боится вся Европа, бегут от простых мужиков с ружьями.

Ян Казимир смотрит на поле боя, не веря своим глазам.

— Как? — тихо спрашивает король. — Как они стреляют так быстро?

Но его свита также шокирована и не в силах вымолвить ни слова.

— Панцирным и лёгкой кавалерии в обход! — приказывает король. — Пусть заходят с флангов! Прямо через лес, если надо, пусть лезут! Пехоту в центр! Пушки, огонь по русским линиям!

Начинает бить польская артиллерия. Ядра летят, вздымая фонтаны земли. Одно из них попадает в первую линию, вырывая сразу десяток. Строй дрогнул, но вновь сомкнулся. Убитых оттаскивают назад солдаты, лекари помогают раненым.

Петруха видит, как падают товарищи рядом с ним. Гаврилу задевает осколком. Вновь просыпается страх.

Слева движется панцирная конница. Они не несутся в бешеной атаке, как гусары, — идут рысью, плотной массой, готовясь всей силой обрушиться на фланг.

Из-за осинника в бок вражеской коннице вылетают драгуны во главе с Алексеем Михайловичем. Драгуны стреляют прямо с коней. Панцирные смешиваются. Их строй ломается, но они всё же разворачиваются к новому врагу. Но тут из-за драгун вылетают рейтары с палашами. Страшный встречный удар. Поляки не выдерживают и начинают откатываться.

В это же время в центре, прикрываясь дымом от пушек, движется польская пехота.

— Пли!

Петруха стреляет.

Враг бьёт в ответ. Вокруг Петрухи падают товарищи. Но он снова заряжает, пока вторая шеренга стреляет.

— Пли!

Петруха уже не считает, сколько раз выстрелил. Враг продолжает идти.

— В штыки! Вперёд!

Русские линии движутся навстречу неприятелю. Идут ровным шагом, сомкнутым строем.

Поляки на мгновение замирают. Никто из них раньше не видел, чтобы противник шёл вперёд шеренгой.

Сшибка. Страшная, кровавая, жестокая.

Петруха не видит ничего, кроме лица перед собой. Поляк бросается на него с саблей, но встречает штык. Тот входит в тело легко, мягко, прямо как в сено на учения. Слышен лишь хруст.

И вот ещё один поляк. Пикинеров нет совсем. Стоявшие по всем правилам военной науки в первых рядах, они приняли на себя главный удар и были полностью выбиты.

Петруха бьёт снова, и снова, и снова. Не думает. Не считает. Только колет, отбивает, колет. Рядом орут, матерятся, хрипят. Горячо. Чья-то липкая кровь брызжет ему в лицо.

Враг дрогнул. Поляки бегут, бросая оружие.

— За ними вперёд! — кричит капитан.

Петруха бежит. Ноги вязнут в размокшей от крови земле, но он бежит. Догоняет бегущего поляка и бьёт штыком в спину. Тот падает лицом вниз. Петруха перешагивает труп и бежит дальше.

Пока шёл бой пехоты, новая волна польской конницы обрушилась на русских драгун. Началась сеча. Поляки начали брать верх числом.

— Стоять! Разворот налево! В строй!

Петруха останавливается, переводит дух. Сердце колотится. Он смотрит на красный от крови штык.

— Заряжай!

Не думать. Нельзя думать. Петруха вновь загоняет патрон.

— Пли!

Петруха вскидывает ружьё и стреляет.

Ян Казимир не понимает, что происходит. Русских мало, но они идут вперёд.

— Ваше величество, пехота бежит. Наших воинов закалывают штыками, словно свиней, — взволнованно говорит Потоцкий.

— А фланги! На флангах что?

— На правом фланге казаки завязли в болоте. Их расстреливают из пушек. Левый фланг дрогнул. Там царь московитов с драгунами добивает нашу лёгкую кавалерию.

— Что? Как? — в ужасе мечется король.

— Ваше величество, надо отступать, пока есть возможность, — требует гетман.

— Отступать? 50 тысячам солдат? Это трусость и позор! Стоять насмерть!

Но введение немногочисленных резервов не спасло ситуацию. Русские драгуны окончательно смяли польскую лёгкую конницу и теперь двинулись в тыл. Пехота бежит, пушки уже захватываются русскими солдатами.

— Всё, — тихо докладывает Потоцкий. — Войска больше нет. Ваше Величество, нужно уходить. Пока не поздно.

Ян Казимир смотрит на поле и видит, как русские всадники охватывают холм с королевской ставкой. Он вздрагивает, внезапно осознав поражение, а затем вскакивает на коня.

— За мной!

Свита бросается следом. Но выйти из окружения не удаётся. Они сталкиваются с русскими драгунами.

— Король! — орут поляки. — Защищайте короля!

Завязывается схватка. Королевская охрана — отборные гусары, рубятся с драгунами. Король со свитой прорывается вперёд. Ещё немного, и они уйдут. Слышатся залпы. Конь Казимира падает. Король вылетает из седла. С трудом поднимается и замирает.

Перед ним — десяток драгун. А за ними, на белом коне, — молодой человек в синем кафтане.

— Здрав будь, брат мой Ян Казимир, — говорит он по-польски чисто. — Вот мы и встретились…

Петруха вместе с товарищами сидит прямо на земле. Вокруг — поле, усеянное телами, а ещё почти две сотни русских лекарей, помогающим раненым. Петруха сморит на свои руки — они в крови и пороховой гари. Его руки всё ещё дрожат.

Подъезжает драгун на взмыленной лошади.

— Солдаты! Государь велел передать: польский король взят в плен! Войско его разбито! Слава Богу и Пастырю нашему!

Крики «ура» прокатываются по полю. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то падает на колени и молится. Петруха крестится, глядя на небо.

— Спасибо, Господи, — шепчет он. — Спасибо, что остался жив. Спасибо, что дал силу.

Из письма Алексея Михайловича Боярской думе

'Июня в 12 день, на память преподобного Варлаама Хутынского, даровал Господь нам победу над ляхами. Бысть сеча великая от утра до вечера. Поляков же было пятьдесят тысящ, а наших — четырнадцать. Но милостью Божией и молитвами святых одолели врага. Короля ихнего Яна Казимира взяли в плен живьём, гетмана Потоцкого — тоже, да иных панов множество. Убито же ляхов тысяч тридцать, не меньше, а в полон взято ещё тысяч десять. Нашего воинства пало восемьсот человек.

И дивно было видеть, как пехота наша, которую учили новому строю, стояла непоколебимо под ядрами и пулями, и как стреляли они скоро, и как штыками били ляхов. Ибо у ляхов в пехоте пикинеры ещё есть, а у наших всякий солдат и мушкетёр, и копейщик в одном лице. И оттого преимущество великое.

А драгуны мои, коими я сам начальствовал, показали себя молодцами. И рейтары — те, что в панцирях, — тоже ударили крепко.

Ныне же радуемся, но и плачем по убиенным. Великая цена уплачена за победу, но и плоды её велики. Теперь Речь Посполитая обессилена, и войско наше отдохнув, двинется вскоре освобождать православные земли.

Благодарим, Господа нашего, показавшего милость Свою!'