Он вам не Тишайший. Том 2

Глава 2 Железо и налоги

В Академии наук, глазами Мишки

Сижу я на своей кровати в комнате и думаю. Мысли сегодня сами в голову лезут. Прошло уже больше года с того дня, как я переступил порог Академии наук. И только сейчас осознаю, сколько времени провёл на своей новой работе. Как-то не верится даже. А вдруг я всё ещё сплю и сейчас лежу на печи в деревне? Щипаю себя. Это явь. Самая что ни на есть настоящая. Вот моя комната — четыре стены, стол, сундук. А за её дверью — целый мир, о котором я раньше и понятия не имел. Мир, где песок может быть прозрачным, как слеза, где из вонючей золы делают душистое мыло, а простая бумажная трубочка, ставшая патроном, может изменить весь бой.

Я ведь даже в город за этот год выбирался всего лишь два раза и не гулял толком. Может, правильно люди говорят, что все учёные — сумасшедшие. Не знаю. Но ведь Академия — это не просто работа… Тут место, где рождаются новые вещи, новые идеи, которые распространяются позже по всей Руси. Здесь всё время что-то кипит, гремит, ломается и снова собирается. Разве есть в Москве место хоть немного похожее на Академию? Нет. Только тут творятся чудеса. Ведь на Руси не увидишь больше ничего подобного. А главное, здесь позволяют ошибаться. Это в деревне за ошибку били, а в Академии сразу же вспоминают государя, который даже требует ошибаться. «Не ошибается только тот, кто ничего не делает» — слова Алексея Михайловича стали у нас поговоркой. Изводим кучу материалов, ежедневно что-то ломаем, портим на сотни и тысячи рублей, а нам ни слова в упрёк. Только лишь просьба — найти решение.

Царь… Он бывает у нас примерно два раза в месяц, но всем кажется, что государь здесь ежедневно. Его невиданные и в то же время очень подробные задумки — как тот ветер, что наполняет паруса нашего корабля. Алексей Михайлович не просто придумал это место. Государь в него верит. И его вера передаётся нам. Когда, бывает, руки опускаются после нескольких десятков неудачных попыток, я снова и снова вспоминаю его изречение: «Русь умными головами богатеть будет».

Я многому научился. Не только ремеслу. Я научился не бояться. Не бояться громко спросить, если чего-то не понимаю. Не бояться предложить свою, пусть и дурацкую, идею.

А сейчас чувствую лёгкое волнение. Сегодня в отделении естественных наук должно случиться что-то важное. Иван вчера ходил хмурый и озабоченный, о чём-то шептался с Долговым. А встретившись со мной утром, лишь коротко кивнул: «Мишка, после завтрака в отдел естественных наук. Задача будет по твоей части».

«По моей части»…У меня разве есть своя «часть»? Я ведь везде немного помогаю: и у печи стекольной стоял, и патроны бумажные крутил… Но сердце моё, я точно знаю, навсегда в отделении естественных наук. Там, где колдуют над самой сутью вещей. Где ломают голову над тем, как заставить обычную руду или золу стать чем-то полезным, новым. Мне до сих пор интересно, почему трава зелёная, а камень всегда падает вниз. И хотя я всё ещё далёк от ответов, сам их поиск заставляет мою кровь бежать быстрее.

Доедаю в столовой завтрак — миску простой, но сытной каши с хлебом. Кормят здесь хорошо, особенно в обед: похлёбки, мясо, рыба, фрукты, овощи, орехи. И это каждый день! Как бояре едим! Доедаю, встаю из-за стола и направляюсь через двор.

Утро в Академии наук — моё любимое время. Ещё прохладно, солнце только поднимается над островерхими крышами, и двор почти пуст. Лишь из кузницы доносится ровный, деловой стук молота. Захожу в знакомое, уже ставшее родным здание. Лаборатория живёт своей жизнью. Гриша что-то растирает в ступке. Федот возится с жаровней, раздувая угли. За мной заходит Иван, а следом за ним подтягиваются остальные. Минут через пятнадцать все мы слушаем задачу от начальника естественного отдела, крепкого мужчины сорока лет с сильной сединой в окладистой бороде.

— Братья, труженики науки, — начал Долгов Степан Анисимович, обводя нас суровым взглядом. — Речь пойдёт о насущном для государства. О железе.

Начальник отдела подошёл к столу, на котором лежали два куска металла. Один — бугристый, пористый, с вкраплениями шлака, знакомый всем нам кричный брусок. Другой — плотный, однородный, с гладким срезом.

«Видите разницу?» — Степан Анисимович ударил молотком по первому куску. Тот издал глухой, слабый звук. Удар по второму — звонкий, чистый.

— Наше, русское железо, которое мы плавим в кричных горнах — ужасное. Оно годится на соху, подкову, простой гвоздь. А это — настоящая сталь. Английская сталь. Из неё делают лучшие мушкеты, прочные инструменты, клинки. Её везут к нам из-за моря и берут за неё золотом. Если раньше мы как-то такое терпели и пользовались иноземным железом, то сейчас это никак невозможно. Уж слишком много Русь начала запускать мануфактур, и теперь завозного сырья при всём желании нам хватать не будет. А без нормального железа всё остановится. Не будет ни доброго оружия, ни точных станков.

В помещении воцарилась тишина. Сложность задачи казалась невероятной.

— А знаете, почему у них есть нормальное железо, а у нас нет? — продолжал Степан Анисимович. — У англичан много каменного угля. С его помощью плавят железо в нормальных печах. На Руси же выплавляют железо сыродутным способом, используя древесный уголь. Работа долгая, сложная, а железа получается мало. Качество — сами видите. Надо научиться своими силами делать много хорошего, дешёвого железа, причём используя лишь то, что у нас есть в наличии.

Долгов взял кусок металла.

— Вы даже не представляете, сколько я иноземных книг прочитал, сколько разных опытов проделал. Месяцы ушли, — результата нет. Времени тоже почти не осталось. Зато теперь появилось чёткое понимание, что надо делать. Уверен, что вместе у нас получится.

Глава естественного отдела вздохнул и продолжил.

— Суть вот в чём. Есть мысль, что железо нужно получать не напрямую из руды. Это тупик. Его можно обойти, перерабатывая чугун. Но здесь я упёрся в сложность. Чугун — хрупкий, и из него получается даже не подобие железа, а просто непонятная жижа. Думаю, это из-за какой-то примеси в его составе. Иначе быть не может, так как природа чугуна и железа одна и та же. Вот эту неправильную примесь надо из чугуна убрать, и тогда уверен, выйдет нормальное железо. А как убрать? Здесь вы мне и нужны. Надо перебрать все способы, но найти решение.

Началась работа. Из обычного кирпича складываем первую печь. Топим её древесным углем, загружаем лом чугуна. Тот плавится долго, нехотя. Когда, наконец, металл расплавился, я, по указанию Долгова, сую в горнило железную палку и начинаю мешать. Чугун бурлит, брызжет раскалёнными искрами. Но вместо того, чтобы густеть, он так и остаётся жидким. Мы мешаем до изнеможения, пока печь не начинает остывать. В итоге выгребаем остывшую, пористую, ни на что не годную массу, больше похожую на шлак, чем на металл.

— Жара не хватает! — заключил Степан Анисимович, с досадой пиная нашу неудачную крицу. — Древесный уголь не даёт нужного тепла. Или печь неправильная. Надо менять.

Вторую печь строим дольше, с более сложной системой поддувов. Решаем попробовать иноземный каменный уголь. Разжигаем. Уголь горит жарко, коптя чёрным, едким дымом. Чугун плавится быстро. Снова начинаем перемешивать. Но на этот раз чугун ведёт себя иначе. Вместо того чтобы сбиваться в комья, он вдруг прикипает к железной палке и стенкам печи. Мы едва не сломали несколько ломов, выковыривая приставшую массу. Получилась кривая, рваная крица, вся в кусках шлака и несгоревшего угля. Железо из неё вышло чуть лучше прежнего, но всё равно плохое.

Уголь не тот! — ругается Долгов, разглядывая наш провал. — Портит металл, делает его красноломким. Не годится! И печь снова не та! Надо, чтобы пламя било прямо по расплаву, но не смешивалось с ним. Нужно отражательное пламя!

Неудачи вызывают почти что физическую боль. Работа с металлом сама по себе тяжела, но когда она ещё оказывается безрезультатной… Адская усталость. Покрытые сажей и пылью, мы день за днём пытаемся снова и снова.

Спустя три недели сумасшедшей работы, Степан Анисимович с горящими глазами предлагает сломать построенные два десятка печей.

— Это всё глупость, и виноват здесь прежде всего я сам. — говорит Долгов. — Зачем пытаться повторять иноземное, не имея их условий. Нужно создать своё. Будем использовать наш древесный уголь, но по-другому. Надо сделать печь с низким сводом. Огонь будет идти над расплавом, нагревая свод, а свод будет отражать жар вниз, на чугун. Жар будет сильнее, а уголь не будет портить металл. И ещё… нужно изменить состав внутренней облицовки печи. Пусть она будет не из глины, а из молотого железняка. Он будет помогать окислять чугун.

Прозвучало как откровение. С новыми силами берёмся за работу. Тщательно складываем печь. Свод делаем низким, почти касающимся расплава. Внутреннюю облицовку печи складываем из смеси огнеупорной глины и мелкоистолчённой железной руды. Кочегарим печь сухими берёзовыми углями. Грузим чугун. Он плавится, а мы, затаив дыхание, следим за ним через смотровое окошко. Поверхность расплава забурлила, заискрилась. Долгов кивает мне. Я вставляю в печь длинный железный лом и начинаю медленно перемешивать раскалённую массу.

Сначала ничего не меняется. Но потом я чувствую, как сопротивление нарастает. Жидкий чугун густеет, а на лом начинают налипать комья. Они были похожи на тесто и слипались друг с другом. Я, обливаясь потом, сбиваю эти комья в большие, раскалённые добела сгустки — крицы.

— Доставай — командует Степан Анисимович.

Двое работников клещами вытаскивают первую крицу — комок чего-то пористого, уже явно железа. Переносим её под молот. Тот обрушивается на раскалённую массу. Раздаётся оглушительный грохот и летят снопы искр. Под ударами крица сплющивается, из неё выбиваются остатки шлака, и, она становится плотнее, прочнее.

Когда металл, наконец, остыл, мы столпились вокруг него. Это был брусок качественного железа. Оно было плотным, однородным, без всяких рыхлостей. Степан Анисимович берёт его, смотрит со всех сторон, а затем ударяет по наковальне. Звон чистый и долгий.

Долгов поворачивается к нам. На его усталом, закопчённом лице расплывается широкая улыбка. А потом он просто понимает этот брусок над головой словно трофей.

И мы запрыгали! Да! Чумазые, уставшие, мы плясали вокруг кузницы. Мы победили! Мы нашли свой русский путь к хорошему железу! Смеюсь и плачу, плачу и смеюсь. Какая Москва, какие развлечения… Я с ребятами создаю будущее нашей страны!

Кремлёвские покои были погружены в вечернюю тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Я же стою у окна и гляжу на засыпающую Москву. Вот уж поворот. И не думал, что когда-нибудь буду сидеть на царском месте. Год считай, прошёл, а всё ещё живой. Хотя проблем, конечно, меньше не становится.

В дверь постучали.

— Войди, Фёдор Михайлович!

Входит Ртищев с бледным лицом. Молча кланяется и опускается на предложенный стул, будто подкашиваясь.

— Докладывай. Как наше начинание? — спрашиваю главу приказа.

— Государь… — голос Фёдора Михайловича дрогнул. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Всё прошло, как вы предполагали. Народ… народ ликует. Вкладчиков — тысячи. Но я до сих не могу прийти в себя.

Подхожу к столу, наливаю медовуху. Протягиваю Ртищеву.

— Выпей. Успокойся. Ты же держался молодцом, — я слышал. Ни тени сомнения.

— Так и было, государь. Ты требовал вести себя обычно — я и вёл. Но внутри всё переворачивалось. — Ртищев сделал большой глоток, дрожащей рукой поставив чарку на стол. — Это же немыслимо! Люди сами несут свои деньги и благодарят за это! Они видели пустой обоз, и решили — перевозят сокровища! Люди верят, что мы им даём богатства, а сами отдают нам накопления! Никогда бы раньше не помыслил в возможность такого!

Сажусь напротив главы приказа Большого Прихода, стараясь вести себя как можно спокойнее.

— А были ли проблемы в самом банке? Ничего не вызвало подозрений?

— Нет, государь. Всё сделано по твоему указу. Сундуки стояли открытыми: сверху — небольшой слой золотых и серебряных монет, а ниже — песок да булыжники. Народ видел блеск — этого хватило. Подьячие показывали желающим заготовленные монеты, давали подержать. — Ртищев покачал головой. — Уму непостижимо.

— А что со свидетелями? Теми, кто монеты в сундуки сыпал?

— Их единицы, государь. И то они уверены, что настоящее золото хранится в подвалах Кремля, а в банке — лишь малая часть для вида и подменённая для сохранности. Им сказано: разгласить тайну, значит, смерть. Будут молчать.

Удовлетворённо киваю.

— Хорошо. Стало быть, с деньгами проблема улажена. На год, но тем не менее. Помни, Фёдор Михайлович, обо всех деталях дела знаем лишь мы с тобой да Богдан Матвеевич.

— Государь, можешь во мне не сомневаться. Я скорее язык свой откушу, чем пророню слово. Умру, но не скажу.

— Я и не сомневаюсь, — отвечаю тихо. — Да и кому скажешь? Если тайна раскроется, нам троим всё равно жить не дадут. Ни бояре, ни народ.

— Народ-то тебя любит, Алексей Михайлович, — замечает Ртищев. — Своими глазами видел. За тебя жизнь отдать готовы.

— Любит, — улыбаюсь про себя, прекрасно понимая людскую натуру. — Любовь — дело хорошее, Фёдор Михайлович. Но попробуй сунься в кошель, так и выветрится быстро… Но ты прав, народ верит. И нам нужно успеть за этот год сделать то, что укрепит страну на столетия.

— Государь, а может, не стоило затевать стройку флота? — осторожно спрашивает Ртищев. — Это снова гигантские траты. Верфи, мастера иноземные, лес… Казна опять будет стонать.

— Останавливаться сейчас — смерти подобно, — обрываю главу приказа. — Без флота у нас нет ни нормальной торговли, ни защиты рубежей. Это решённый вопрос.

— Но денег у нас всего на год! — в голосе Федора Михайловича зазвучала паника. — С такими тратами мы можем не успеть всё вернуть к сроку! Что будет, когда через год первые вкладчики придут за своими деньгами? Если мы не сможем им заплатить…

— Над этим надо думать уже сейчас, — соглашаюсь. — Год — срок небольшой. Мы должны создать такие источники дохода, которые покроют и эти десять процентов, и все наши расходы.

Ртищев, услышав такие слова, заметно оживляется.

— Государь, идея с паспортами и пошлинами оказалась замечательной. Народ платит. Я вот думаю, а что если ввести на основе удостоверений ещё и ежегодный налог? Отдельный для каждого сословия. По тому же принципу — чем знатнее, тем больше.

— Мысль здравая, Фёдор Михайлович. Рад, что ты начал думать шире. Но… несправедлива она. Внутри одного сословия люди разные. Есть бедные дворяне, едва сводящие концы с концами. А бывают и купцы, что побогаче иного боярина будут. Обложить всех одинаково — значит разорить одних и дать поблажку другим.

— Так что же делать? — озадаченно спрашивает Ртищев. — Люди с паспортами теперь свободно перемещаются. Учесть их доходы невозможно. Разве что прикрепить их обратно к земле, запретить переезжать…

— Нет! Никаких запретов! Это шаг назад! Мы дали волю — и она должна остаться. Надо искать другой путь. Более хитрый. Думаю, стоит начать собирать налог не с самого человека, а с того, что у него есть. С того, что нельзя унести с собой.

— С чего? — не понял Ртищев.

— В первую очередь, с земли, Фёдор Михайлович.

Ртищев развёл руки.

— Государь, я думал об этом! Но сие невозможно! Плодородность земли разная, владения отличаются. Чтобы всё учесть, нужно проводить новое межевание по всей Руси. На работу уйдут десятки лет! У нас же всего год!

— А зачем делать то, что уже сделано?

— Что?

— Межевые книги у нас есть. В них описаны границы владений. Имеются и писцовые книги. Там указаны качество земель, их доходность, количество дворов. Правда, теперь количество дворов — величина непостоянная, люди уходят — приходят. Но плодородие земли… оно никуда не делось.

Ртищев сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в пустоту. Но вдруг он поднял глаза на царя, и в них вспыхнуло настоящее изумление, смешанное с восторгом.

— Соединить… — прошептал он. — Соединить межевые и писцовые книги! Определить по ним не только границы участков, но и их плодородность и взимать на основе полученных сведений налог. Не с человека, а с земли! Государь… да это исключительно умно!

Улыбаюсь, видя полное понимание на лице собеседника.

— Выход всегда лежит на поверхности, Фёдор Михайлович. Надо лишь отойти от старых привычек и посмотреть на задачу под другим углом.

— Начинаю учиться этому у тебя, государь, — с искренним уважением сказал Ртищев. — И замечаю, что и сам уже понемногу меняю подход. Ты заметил, что я предложил взимать пошлины за паспорта по сословной принадлежности? Или что обеспечиваю владельцев новых мануфактур бесплатной землёй и всяческой помощью государства?

— Заметил. И благодарен за это. Ты становишься не просто казначеем, а создателем самих денег.

— Благодарить надо тебя, государь. Для меня нет большей радости, чем найти новое знание, которое можно обратить на пользу казне и государству. — Ртищев на мгновение умолк, а затем его лицо вновь стало озабоченным. — Но, Алексей Михайлович… объединить писцовые и межевые книги — это же многомесячный, если не многолетний труд! Нужно сверять тысячи страниц, отправлять дьяков на места для уточнений…

— У нас есть год, Фёдор Михайлович. До следующей осени. Не дольше. Бери всех свободных грамотных подьячих, нанимай новых. Привлекай выпускников школ. Деньги на это есть. Но работа должна быть выполнена в срок. А кроме того, важно не просто всё подсчитать, но и заранее оповестить всех землевладельцев о новом порядке. Пусть готовятся.

— А если начнутся суды? — озабоченно спросил Ртищев. — Вдруг станут оспаривать границы своих владений?

— Мы будем только рады. Скажут не их земли или откажутся платить, то заберём как бесхозные. После же сдадим свободные участки в аренду тем же крестьянам. Опыт у нас уже есть, и успешный.

— Это верно, — оживился глава приказа. — Конфискованные у мятежников земли, мы раздали в платное пользование, и теперь с них идут хорошие деньги.

— Вот видишь. Наши усилия не пропадают даром. Надо лишь твёрдо двигаться вперёд не оглядываясь на вопли недовольных. А сейчас иди и выполняй своё дело. Главное помни: отныне казна Руси держится не на сундуках с золотом, а на вере народа. А ещё на нашем с тобой умении эту веру оправдать.