Охотник на демонов 3

Глава 8

Он вернулся за свой стол и взмахнул рукой. Голограмма с моим телом сдвинулась в сторону, а на ее месте появились три схемы человеческого организма, подсвеченные разными цветами.

— У нас есть несколько стандартных протоколов, — начал он лекторским тоном. — «Титан» — акцент на мышечную гипертрофию и взрывную силу. Вы сможете гнуть ломы руками. «Эгида» — укрепление костной структуры и кожи. И «Гермес» — разгон нервной системы и метаболизма. Реакция, скорость, выносливость.

Я внимательно выслушал, изучая схемы, а потом спросил:

— А если мне нужно все?

Профессор усмехнулся, словно ожидал этого вопроса.

— Максимализм… Ожидаемо. — Он щелкнул пальцами, и три схемы слились в одну, сложную, пронизанную золотыми нитями. — Это называется Протокол «Апекс». Общая аугментация. Вершина. Комплексное улучшение всего организма.

— В чем подвох? — сразу спросил я. — Если это так круто, почему каждый второй дворянин ее не проходит?

— Потому что это дорого. И фатально для мага. — Андрей Романович подался вперед. — «Апекс» состоит из пяти процедур — этапов трансформации. Нельзя сделать все сразу — организм просто не выдержит.

Он начал загибать пальцы:

— Первый этап — базовая перестройка метаболизма и укрепление связок. Это фундамент. Второй — костная структура и начальное уплотнение мышечных волокон. Третий — нервная система. Самый болезненный. Ускорение прохождения сигнала. Четвертый — органы чувств и регенерация. И пятый — полная синхронизация и финальное мышечное усиление до пиковых значений.

— И какова цена? — перебил я.

— Каждая последующая процедура стоит дороже предыдущей, причем кратно, — сухо ответил профессор. — Первый этап обойдется вам… в три миллиона. Второй — уже под семь Третий — около шестнадцати. И так далее. Полный курс стоит состояние. Но деньги — это наименьшая из проблем.

Он снял очки и посмотрел мне в глаза.

— Главная плата — это ваш магический потенциал.

— Поясните, — напрягся я.

— Источник — это не просто батарейка, Александр. Это живая структура, которая должна расти и эволюционировать. Чтобы маг перешел на следующий ранг, его Источник должен расширяться. Чем больше в вас искусственных изменений, тем сложнее Источнику. Модификации создают железобетонный потолок для вашего дара. Сделав это, вы рискуете навсегда остаться на текущем уровне. Развиваться дальше станет невозможно. Это и есть главная плата! — Он указал на голограмму с красными зонами. — Обычный маг делает максимум одну, редко две процедуры. Обычно на выносливость. Если сделать больше — развитие Источника замедлится. После третьего этапа — остановится почти полностью.

— Поэтому Магистры не делают операций? — догадался я.

— Именно, — кивнул Романов. — Те, кто стремится к высшим рангам: Мастера, Архимаги — никогда не делают серьезных аугментаций. Они выбирают магическую мощь.

Я откинулся в кресле, делая вид, что взвешиваю риски.

На самом деле я едва удержался от хищной усмешки.

Для любого другого мага слова профессора прозвучали бы как приговор. «Остановка развития Источника». Но профессор не знал главного — о Лире и Ритуале.

Моя сила не развивается медитациями и «пропусканием потоков» через себя. Мой путь — это путь хищника. Ритуал Лиры позволяет мне вырывать силу из поверженных демонов и присваивать.

Так что опасности остановиться в развитии для меня не существует.

— Я готов, — твердо сказал я. — Начнем с первого этапа.

— Отличный выбор. — Андрей Романович вернулся за стол, что-то быстро печатая. — Первый этап Протокола «Апекс». Стоимость с учетом скидки рода Кайловых — два миллиона четыреста тысяч.

— Хорошо.

Я коснулся своего пространственного браслета. Воздух над столом из черного стекла на мгновение пошел рябью, и с глухим, приятным звуком на полированную поверхность упало несколько увесистых пачек, перетянутых банковской лентой.

— Предпочитаете кэш? — В его голосе проскользнуло одобрение. — Разумно. Никаких цифровых следов, никаких вопросов от налоговой. Люблю иметь дело с профессионалами.

Он одним привычным движением смахнул деньги в ящик стола, даже не пересчитывая. Видимо, у него был глаз-алмаз, а может, он доверял репутации протеже Кайлова.

— Считайте, что мы договорились, господин Зверев. Финансирование первого этапа обеспечено.

Я поднялся с кресла, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь. Решение было принято, деньги уплачены. Отступать некуда.

— Тогда идемте, — сказал я, кивнув на дверь операционного блока. — Я готов. Не вижу смысла тянуть.

Профессор замер, глядя на меня поверх очков, а затем издал короткий, сухой смешок. Он снял очки и начал протирать их краем халата, качая головой.

— «Идемте»? Прямо сейчас? — переспросил он тоном, которым объясняют ребенку, почему нельзя совать пальцы в розетку. — Александр, вы, кажется, не совсем поняли масштаб того, на что подписались.

— Я подписался на первый этап протокола «Апекс», — нахмурился я. — Вы сами сказали: деньги есть — услуга есть.

— Это сложнейшая биохимия, молодой человек, а не стрижка в барбершопе. — Голос Андрея Романовича стал жестким, профессорским. — Мы собираемся переписать ваш метаболизм. Внедрить в вашу костную и мышечную ткань реагенты, которые конфликтуют с самой природой человеческого тела.

Он встал и подошел к голограмме моего тела, которая все еще вращалась в воздухе, подсвеченная красными зонами планируемых изменений.

— Сыворотку нужно синтезировать. Индивидуально. Под вашу ДНК, под вашу группу крови.

Я медленно выдохнул, гася вспышку нетерпения. Он был прав. Спешка здесь могла стоить мне жизни, и никакая «Пустота» не спасет от банальной химической несовместимости.

— Сколько времени нужно? — спросил я.

— Сутки, — отрезал профессор. — Моим лаборантам придется корпеть всю ночь, чтобы выделить нужные ферменты и откалибровать смесь под ваши параметры. Это ювелирная работа.

Он вернулся к столу, взял электронный планшет и начал быстро вбивать туда данные графика.

— Операция назначена на завтра, на 9:00 утра. Не опаздывать. Если опоздаете больше чем на пятнадцать минут — синтезированная сыворотка начнет терять стабильность, и нам придется все отправить в утиль. А деньги, смею напомнить, невозвратные.

— Буду вовремя, — пообещал я.

— И еще. — Он поднял палец, останавливая меня. — Инструктаж. Слушайте внимательно, от этого зависит, переживете ли вы процедуру и не останетесь ли инвалидом.

Он нажал кнопку, и мне на коммуникатор прилетел файл с памяткой.

— С этого момента — полный голод. Никакой еды. Воду можно, но в меру. Никакого алкоголя, никаких стимуляторов, никаких боевых зелий. Ваш организм должен быть чист, как слеза младенца.

— Понял. Голодовка.

— Желательно провести вечер в медитации. Успокоить нервную систему. Уровень кортизола должен быть минимальным.

— Сделаю.

Профессор обошел стол и встал напротив меня. Теперь он говорил не как ученый, а как врач, который видел слишком много неудачных исходов.

— И последнее, самое важное. Вы должны понимать, что вас ждет после.

— Вы говорите про боль во время операции, — кивнул я.

— Ощущения во время операции — это цветочки, там вы будете под обезболивающими, — мрачно усмехнулся он. — Самое веселье начнется, когда вы вернетесь домой.

Он открыл небольшой сейф, встроенный в стену за его спиной, и достал оттуда тяжелый металлический кейс с логотипом клиники Мстиславских. Кейс выглядел внушительно, как будто внутри лежало тактическое ядерное оружие.

— Адаптация тканей занимает от суток до трех, у всех по-разному. Не думайте, что вы встанете с кушетки и побежите. Вы будете лежать пластом.

Он сунул кейс мне в руки.

— Лихорадка под сорок, ломота в костях такая, что захочется выть, дикая слабость. Организм будет пытаться отторгнуть изменения, считая их болезнью.

— Звучит обнадеживающе, — усмехнулся я.

— Здесь набор специализированной алхимии, — проигнорировал мой сарказм профессор.

— Регенераторы, стабилизаторы, питательные смеси высокой плотности. Пить строго по часам. Таймер на флаконах подскажет. Пропустите прием — сердце может не выдержать нагрузки нового метаболизма. Вам ясно?

— Ясно, — ответил я. — Пить микстуру по часам, не умирать.

— Примерно так, — кивнул Андрей Романович.

— До завтра, профессор. — Я развернулся к выходу.

— До завтра, Александр. И… удачи. Она вам понадобится.

Выйдя из клиники, я первым делом сделал глубокий вдох. Воздух Крестовского острова казался слишком чистым.

Я надел шлем, отсекая себя от внешнего мира визором, и оседлал «Цербер». Двигатель отозвался хищным рыком, нарушив благоговейную тишину элитного района.

Обратный путь показался мне бесконечным. Адреналин после разговора с профессором начал спадать, оставляя после себя липкое, тягучее чувство ожидания. Самое противное ощущение.

По пути я заехал в крупный супермаркет. Набрал полную корзину: протеиновые батончики, вяленое мясо, орехи — все, что имеет максимальную калорийность и готовить не надо.

Вернувшись в общежитие, затащил все это добро к себе.

Комната встретила меня привычным полумраком и тишиной.

День тянулся невыносимо медленно.

Желудок сводило от голода — профессор запретил есть, и запах купленного вяленого мяса дразнил немилосердно. Я пил воду, пытаясь заглушить урчание в животе, и слонялся по тесной комнате из угла в угол.

Пытался читать книгу, которую забрал из отцовского тайника, но буквы расплывались перед глазами. Мысли постоянно возвращались к завтрашнему утру. К капсуле. К боли, которую мне обещали.

Когда за окном наконец сгустились сумерки, я лег на кровать. Спать не хотелось, нервы были натянуты как струны, но я заставил себя закрыть глаза. Мне нужно было успокоиться.

Дыхание. Вдох… выдох. Ровный ритм. Темнота перед глазами начала сгущаться, обретая глубину и объем.

Я ощутил, как в комнате что-то поменялось, и, открыв глаза, увидел стоящую надо мной Лиру.

— Не сегодня, — произнес я. — Тренировки не будет.

— Ты решил отказаться? — склонила она голову набок.

— Операция завтра, и она будет тяжелой, — продолжил я, глядя на нее. — Накачают химией, перекроят кости. Следующие три дня я буду бесполезен.

Лира молчала, разглядывая меня пустующими глазницами, в которых плясало темное пламя.

— Это необходимо, — наконец произнесла, немного подумав, она и растворилась в тенях.

Помучившись, я все-таки смогу уснуть.

Утро следующего дня встретило меня свинцовым небом и мелким, моросящим дождем. Я проснулся за минуту до будильника, чувствуя себя пустым и легким от голода. Желудок уже перестал требовать еды, перейдя в режим смиренного ожидания.

Поездка до Крестовского острова прошла как в тумане. Я вел мотоцикл на автомате, мои мысли были уже там, в операционной.

Ровно в 8:50 я припарковал «Цербер» у служебного входа.

Меня встретил тот же безликий охранник в зеркальном визоре. Никаких вопросов, никаких проверок. Он молча проводил меня в предоперационный блок.

— Раздевайтесь полностью, — сухо бросил, указывая на шкафчик. — Личные вещи оставляете здесь. В капсулу — только в этом.

Он протянул мне стерильный, полупрозрачный комбинезон, больше похожий на вторую кожу.

Я переоделся. Комбинезон холодил тело, плотно обтягивая мышцы. Я чувствовал себя голым и уязвимым. Оставив все в шкафчике, шагнул в открывшуюся дверь.

Блок Адаптивной Модификации № 3.

Здесь было холодно. В центре зала, под куполом из датчиков и манипуляторов, стояла капсула. Она была открыта, и я видел, что ее ложе заполнено густым, голубоватым гелем, который медленно пульсировал, словно живой.

В зале были только трое: Андрей Романович и два ассистента, с ног до головы упакованные в костюмы полной биологической защиты. Никаких лишних глаз.

— Вы вовремя, Александр. — Голос профессора, приглушенный маской, звучал напряженно. — Как самочувствие? Голодали?

— Да. Готов.

— Хорошо. Ложитесь в капсулу. Гель обеспечит амортизацию и проводимость, а также будет отводить излишнее тепло. А тепла будет много.

Я подошел к аппарату и, перешагнув бортик, опустился в вязкую субстанцию. Гель был ледяным. Он тут же облепил тело, затекая в уши, но не мешая дышать. Меня пробрала дрожь.

— Подключаем мониторинг, — скомандовал профессор.

Ассистенты засуетились, закрепляя на моем теле датчики. Затем крышка капсулы с тихим шипением поехала вниз, отсекая меня от внешнего мира. Звуки стали глухими, как под водой.

Перед глазами на внутренней поверхности стекла загорелся интерфейс. Пульс: 70. Температура: 36.6. Статус: Норма.

— Начинаем ввод базового анестетика. — Голос профессора прозвучал в динамиках внутри капсулы. — Это не отключит вас полностью, но притупит болевой шок.

Я почувствовал легкий укол в шею, и по венам разлилось приятное тепло. Мысли стали тягучими, страх отступил, сменившись безразличием.

— Анестезия в норме. Начинаем. Ввод катализатора.

По прозрачным трубкам, подсоединенным к капсуле, потекла ярко-оранжевая жидкость.

— Поехали.

Сначала я ничего не почувствовал. Просто холод. А потом…

Потом мое тело взорвалось.

Анестезия? К черту анестезию. Это было похоже на то, как если бы вместо крови в мои вены закачали расплавленный свинец. Жидкий огонь ударил в сердце, а оттуда с каждым ударом разнесся по всему телу.

Я выгнулся дугой, захлебываясь беззвучным криком. Гель вокруг меня забурлил.

Боль была не просто сильной. Она была неправильной. Я чувствовал, как мои кости вибрируют, становятся мягкими, словно воск, а потом начинают твердеть заново, сжимаясь под чудовищным давлением. Каждую клетку выкручивало наизнанку.

— Пульс сто восемьдесят! — прорвался сквозь пелену боли панический голос ассистента. — Температура растет! Тридцать девять… Сорок!

— Держим! — рявкнул Романов. — Вводим мышечный реагент! Не останавливаться!

Новая порция боли. На этот раз — мышцы. Их словно рвали раскаленными клещами, отделяя волокно от волокна, и сплетали заново, натягивая, как стальные тросы.

Меня колотило в конвульсиях. Интерфейс перед глазами мигал красным. Критический сбой. Система жизнеобеспечения на пределе.

Организм сопротивлялся. Мое тело, моя природа человека кричала «НЕТ!» этой чужеродной химии, агрессивной магии, вплетенной в реагенты. Меня сжигало изнутри.

— Температура сорок один и пять! — кричал ассистент. — Начинается распад белка! Профессор, мы теряем его! Нужно прерывать!

— Нельзя! — орал в ответ Андрей Романович. — Если прервем сейчас, он останется куском мяса! Увеличить подачу охладителя!

Я чувствовал, как сознание начинает угасать. Тьма подступала с краев зрения. Боль становилась невыносимой, разрывающей связь между душой и телом. Я умирал. Мое тело отторгало силу, которую в него вливали.

«Не сопротивляйся».

Голос Лиры. Холодный, властный. Он прозвучал в моей голове, перекрывая вой сирен.

«Прими это. Не как боль. Как пищу».

Я вспомнил тренировки, демонов, жизнь которых выпивал до дна.

Это было инстинктивное движение, ментальный рывок. Я вцепился своей сущностью в агрессивную энергию реагентов. Это была не магия в чистом виде, а энергия. Концентрированная, мощная и дикая.

Боль не исчезла, она изменилась. Из разрушительной стала… питательной. Я чувствовал, как огонь, сжигающий мои вены, всасывается в черную дыру внутри меня. Реагенты больше не встречали сопротивления тканей. Мой организм, подстегиваемый жадностью Истока, перестал бороться с вторжением и начал жадно поглощать его.

— Что происходит? — Голос ассистента дрогнул от изумления. — Температура падает! Сорок… Тридцать девять… Тридцать семь!

— Показатели стабилизируются! — подтвердил второй. — Отторжение снизилось до пяти процентов!

— Невероятно… — прошептал Романов. Я слышал его голос сквозь толщу геля и нарастающий гул собственной силы. — Он усваивает его с абсолютной эффективностью! КПД сто процентов!

— Увеличить подачу?

— Да! — крикнул профессор, в его голосе снова проснулся фанатик. — Он держит!

Я лежал в капсуле, раскинув руки. Меня больше не трясло. Я парил в вязком геле, находясь в странном трансе. Чувствовал, как мое тело перестраивается, как каждое волокно наливается тяжестью и прочностью, но теперь это происходило не вопреки, а благодаря мне.

А потом раз — и я отключился.

Пробуждение не было мгновенным. Меня словно вытягивали из глубокого, вязкого болота, медленно, рывок за рывком, пока я наконец не вынырнул на поверхность.

Первым, что я почувствовал, был свет. Он пробивался сквозь веки, жгучий и безжалостный, словно мне в глаза заливали кислоту. Я попытался зажмуриться, но даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью во всем лице.

Потом открыл глаза. Потолок. Белый, стерильный.

Попытался пошевелиться — и тут же пожалел об этом. Ощущение было такое, будто меня прогнали через камнедробилку, потом собрали обратно, но забыли смазать шарниры, а напоследок переехали асфальтоукладчиком. Каждая мышца, каждая кость ныла. Это была не острая боль, как при ранении, а глухая, всеобъемлющая тяжесть. Мое тело казалось чужим — налитым свинцом и раскаленным изнутри.

— С возвращением. — Голос профессора Романова звучал глухо, словно через вату.

С трудом я повернул голову. Шея скрипнула, как несмазанная петля.

Профессор сидел рядом с моей кушеткой, уткнувшись в планшет. Выглядел он не лучше меня — под глазами залегли глубокие тени, халат был помят. Видимо, удержание меня на этом свете вымотало и его.

— Воды… — прохрипел я. Голос был похож на скрежет наждачки по ржавому металлу.

Романов молча поднес к моим губам стакан с трубочкой. Вода была теплой, с привкусом железа, но мне показалась амброзией. Я пил жадно, чувствуя, как влага стекает по пересохшему горлу в пустой желудок.

— Не спешите, — остановил меня профессор, убирая стакан. — Вас может вырвать.

Я откинулся на подушку, тяжело дыша. Сердце в груди колотилось тяжело и гулко, каждый удар отдавался в висках.

— Как… прошло? — выдавил я.

— Феноменально. — В голосе Романова, несмотря на усталость, снова прорезались нотки научного восторга. — И пугающе. Александр, ваш организм не просто принял изменения. Он их… поглотил. Первый этап завершен. Костная структура уплотнена на сорок процентов. Мышечные волокна перестроены. Связки… скажем так, теперь их будет очень сложно порвать.

— Я не чувствую… силы, — прошептал я, пытаясь сжать кулак. Пальцы двигались вяло, дрожали.

— Разумеется, вы не чувствуете, — фыркнул профессор. — Ваш организм сейчас в глубочайшем шоке. Он потратил все ресурсы на перестройку. Представьте, что мы разобрали здание до фундамента и построили небоскреб за пару часов. Цемент еще сырой, конструкции не устоялись. Вы сейчас слабее котенка.

Он наклонился и достал из-под кушетки тот самый металлический кейс. Тяжелый, холодный. Щелкнули замки.

Внутри, в мягком ложементе, рядами стояли флаконы с мутной, светящейся изнутри жидкостью. Зеленоватые, бурые, фиолетовые.

— Вот ваша жизнь на ближайшие трое суток, — серьезно сказал Романов. Он достал один флакон и сунул мне в руку.

— Первый — прямо сейчас. Далее — строго по таймеру на крышке кейса. Каждые четыре часа. Ночью тоже. Ставьте будильник.

Его лицо стало жестким.

— Александр, я не шучу. Ваш новый метаболизм сейчас работает как доменная печь. Ему нужно топливо. Если вы пропустите прием, организм начнет пожирать сам себя. Сначала сгорят жировые запасы, потом мышцы, а потом… потом ваше сердце просто остановится от истощения. Оно не выдержит нагрузки по перекачке новой, более густой крови без поддержки.

Я посмотрел на флакон. На этикетке было написано: «Смесь № 1. Стабилизация».

Дрожащими руками скрутил крышку и залпом опрокинул содержимое в рот. Жидкость была горькой, вязкой, но, попав в желудок, тут же разлилась приятным теплом. Дрожь в руках чуть утихла.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Теперь одевайтесь. Вам нельзя оставаться здесь. Клиника переходит в режим ночного дежурства, а вам нужен покой и знакомая обстановка.

Он вышел, оставив меня в одиночестве.

Это был самый долгий процесс одевания в моей жизни.

Я сел на кушетке, и мир качнулся. Перед глазами поплыли цветные пятна. Тело казалось чужим, тяжелым и неуклюжим.

Чтобы натянуть штаны, мне пришлось потратить три попытки. Пальцы не слушались, пуговицы казались скользкими льдинками. Каждое движение вызывало вспышку горячей боли в суставах. Кости «усаживались», привыкая к новой плотности.

Натягивая футболку, я мельком глянул на себя в зеркальную поверхность медицинского шкафа.

Ожидал увидеть синяки, шрамы, вздувшиеся вены. Но кожа была чистой. Бледной, натянутой, но чистой. Внешне я почти не изменился — не стал горой мышц, как бодибилдер. Просто сделался… суше, рельефнее.

Но под этой кожей я чувствовал скрытую, дремлющую мощь, которая сейчас была придавлена чудовищной усталостью.

Наконец я справился с курткой. Закинул рюкзак на одно плечо — лямка показалась свинцовой. Взял кейс с алхимией. Он оттягивал руку, но я вцепился в него так, что побелели костяшки. Это была моя страховка от смерти.

Я вышел в коридор. Профессор ждал у поста охраны.

— Вызовите такси, — посоветовал он, увидев, какой шаткой стала моя походка. — И никакого байка. Вы сейчас не водитель, вы — пассажир.

— Справлюсь, — буркнул я, хотя понимал, что он прав.

— Три дня, Александр, — напомнил он мне в спину. — Лежать. Пить. Терпеть. Если станет совсем плохо — звоните.

Я кивнул, не оборачиваясь, и шагнул в шлюз выхода.

Дверь за мной закрылась, отрезая от стерильного мира клиники. Холодный питерский ветер ударил в лицо, но я его почти не почувствовал. Мое тело горело изнутри.

«Цербера» пришлось оставить на парковке клиники. Профессор был прав: в таком состоянии я бы не проехал и ста метров, не врезавшись в столб.

Такси ждал, прислонившись спиной к холодной стене охранной будки. Меня трясло. Мелкая, противная дрожь, зарождавшаяся где-то в костном мозге, постепенно захватывала все тело. Зубы начали выбивать дробь.

Когда подъехала машина — желтый, потертый седан с шашечками, — я буквально рухнул на заднее сиденье.

— Э, парень, ты как? — Водитель, грузный мужик в кепке, с опаской покосился на меня в зеркало. — Нарика не повезу, сразу говорю. Салон мне заблюешь еще.

— Грипп, — прохрипел я, прижимая к груди кейс с алхимией, как спасательный круг. — Просто тяжелый грипп. Плачу двойной тариф за скорость.

Упоминание двойного тарифа заставило его заткнуться. Мы рванули с места.

Дорога превратилась в калейдоскоп размытых огней и тошнотворных поворотов. Меня мутило. Каждый ухаб на дороге отдавался в позвоночнике вспышкой боли, словно мои позвонки были сделаны из хрусталя и терлись друг о друга.

Когда мы затормозили у общежития, я едва смог выбраться из машины. Расплатился не считая, сунув водителю несколько купюр, и поплелся к подъезду.

Лестница на этаж показалась мне восхождением на Эверест. Я хватался за перила, подтягивая свинцовое тело на каждую ступеньку. Сердце колотилось в горле, в висках стучала кровь: тум-тум-тум.

Дверь комнаты. Ключ. Руки дрожали так сильно, что я попал в замочную скважину далеко не сразу.

Едва дверь захлопнулась за моей спиной, я сполз по ней на пол.

Все. Дома.

На карачках я дополз до кровати, задвинул кейс под нее, но один флакон сразу поставил на тумбочку. Таймер показывал: «Следующий прием: 03:00».

Я рухнул на матрас, даже не раздеваясь, только стянул ботинки. И тут меня накрыло.

Лихорадка ударила, как цунами.

Мир вокруг перестал существовать. Остался только жар. Я горел. Мне казалось, что кровь вскипела и превратилась в кислоту, которая разъедает вены. Кости выкручивало, ломало, словно невидимый скульптор решил перелепить мой скелет заново, не заботясь о том, что я все еще в нем нахожусь.

Я метался по кровати, сбивая простыни в ком. Пот лил с меня градом, пропитывая одежду, но мне было холодно. Адски холодно.

— Терпеть… — шептал я пересохшими губами. — Просто терпеть…

В бреду начало казаться, что вокруг пустыня. Но теперь песок был сделан из раскаленных углей, а с неба на меня смотрела Лира. Она не говорила ничего, просто наблюдала, как мое тело корчится в муках перерождения.

«Слабость покидает тело», — всплыла в голове фраза сержанта из учебки.

Ага. Вместе с душой.

Таймер запищал. Звук был тихим, но в моем воспаленном мозгу он просигналил как сирена воздушной тревоги.

Три часа ночи.

Я с трудом разлепил глаза. Комната плыла. Пальцы не слушались, они были похожи на чужие, негнущиеся палки. Смахнул флакон — он покатился по столешнице.

— Нет… — просипел я.

И поймал его у самого края. С трудом открутил крышку.

Жидкость внутри светилась ядовито-зеленым. Запах бил в нос чем-то резким, аммиачным. Но я влил это в себя.

Вкус был отвратительным — смесь желчи и спирта. Однако едва алхимия попала внутрь, огонь в венах немного утих. Сердце, которое до этого билось как пойманная птица, сбавило ритм.

Я снова провалился в темноту, но теперь это был не сон, а вязкое забытье.

Всю ночь меня швыряло то в жар, то в холод. Я пил воду прямо из крана, принимал алхимию по часам, просыпаясь от писка таймера.

Ощущение было такое, будто мои мышцы отделяются от костей, натягиваются, рвутся и срастаются снова, становясь жестче, плотнее.

Это была цена. Цена за то, чтобы перестать быть «стеклянной пушкой».

Под утро, когда за окном забрезжил серый питерский рассвет, боль вдруг отступила.

Не ушла совсем, но превратилась из ревущего пламени в тлеющие угли.

Я открыл глаза.

В комнате было тихо. Будильник молчал. Простыня подо мной промокла — хоть выжимай, одежда прилипла к телу.

Я попробовал пошевелить рукой. Она подчинилась мгновенно. Никакой дрожи. Только лёгкая слабос. Медленно сел на кровати.

На тумбочке стоял пустой флакон из-под последней порции алхимии. Толстое, закаленное стекло, рассчитанное на то, чтобы выдерживать давление магических реактивов.

Мне захотелось пить, и я протянул руку, чтобы убрать флакон и взять бутылку с водой.

Пальцы сомкнулись на стекле. Я просто хотел взять его. Просто взять.

ХРУСЬ.