Не твоя жертва

45 Союзники

Дым сигар висел в VIP-ложе плотными, медленными кольцами, смешиваясь с дорогим парфюмом и запахом выдержанного виски. Мягкий, приглушенный свет бра выделял лишь стол в центре, за которым сидел Арман.

Он откинулся в глубоком кресле из черной кожи, пальцы медленно водили по краю хрустального бокала. Рядом, чуть в тени, застыл Егор, его поза была воплощением готовности, взгляд сканировал вход. В ложе царило напряженное молчание, нарушаемое лишь потрескиванием льда в стаканах да далеким, приглушенным гулом музыки из основного зала. Закрытое мероприятие для самых лояльных старейшин еще не началось. Ждали главного гостя.

Щелчок дверного замка прозвучал громче выстрела в этой тишине. В проеме возник охранник Сэм, его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось уважение, граничащее со страхом. Он склонил голову в почтительном поклоне.

— Альфа, — голос Сэма был тихим, но отчетливым. — Хаши прибыл.

Арман не поворачивался. Лишь чуть кивнул, не отрывая взгляда от темной жидкости в бокале.

— Проводи его сюда.

Сэм снова поклонился и растворился за дверью. Тишина сгустилась, стала почти физической, давящей. Арман чувствовал вес взгляда Егора на себе. Они оба знали: Хаши был ключом. Старый, матерый волк, советник еще предыдущего Альфы, его клановая память и ходячий свод неписаных законов. Его авторитет был непререкаем, его слово могло склонить чашу весов на Сходе Старейшин. И сейчас, когда их план висел на волоске, а последствия убийства Сарана грозили смыть все в кровавом потоке войны, поддержка Хаши была не просто важна — жизненно необходима. Но получить ее было сложнее, чем вырвать клык у старого вожака. Да, он смог надавить на него шантажом, заставить в будущем проголосовать за отмену запрета связи между оборотнем и человеком. Пусть Хаши это было не менее выгодно, чем ему, но всё же ситуация была некрасивая.

Дверь открылась снова, без стука. В ложу вошел Хаши.

Он не выглядел стариком в обычном смысле. Высокий, прямой, как копье, в безупречном темно-сером костюме, с серебристыми волосами, зачесанными назад. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, но не дряблостью, а словно высечено из старого дуба. Глаза цвета потускневшего золота были холодны и проницательны. Он нес с собой ауру вековой власти и леденящей мудрости. Его появление мгновенно заполнило пространство ложи, заставив даже Егора чуть выпрямиться.

Хаши бегло окинул взглядом ложу, его взгляд скользнул по Егору и задержался на Армане. Никакой суеты, никаких лишних движений. Он подошел к столу и опустился в кресло напротив Армана, поставленное специально для него. Скрестил руки на груди.

— Здравствуй, Арман, — голос Хаши был сухим, как осенний лист, но нес в себе скрытую силу, резонирующую в костях. — Объясни мне, зачем нужно было организовывать собрание так рано? И столь… конспиративно? — его взгляд был острым, как скальпель. — Я думал, мы обо всем договорились. Моя позиция на Совете известна. Твоя… реформа, — он произнес слово с легкой, едва уловимой иронией, — получит мой голос. Чего не хватает? Нервы сдают, щенок? Или ты решил устроить проверку верности старых псов?

Егор напрягся, но Арман оставался неподвижен. Лишь его пальцы чуть сильнее сжали бокал. Он знал Хаши. Прямые вопросы, напор, попытка поставить на место — его методы. Арман не стал оправдываться или юлить. Сегодня не время. Он поднял глаза, встретив взгляд старейшины. В его собственных глазах не было ни вызова, ни страха. Была тяжелая, каменная решимость и усталость.

— Договоренности остаются в силе, Хаши, — начал Арман, его голос был низким, ровным, но в нем звенела стальная нить напряжения. — Но произошли события.... События, требующие срочного сбора самых преданных и лояльных клану старейшин. До Совета. До того как волна слухов и искажений достигнет критической массы. События, которые меняют расклад сил.

Хаши не моргнул. Его золотистые глаза сузились, изучая лицо Армана. Он почуял неладное. Серьезнее, чем просто политические интриги. Он откинулся на спинку кресла, но его поза не стала расслабленной. Напротив, в ней появилась хищная собранность.

— Даже так? — протянул он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной иронии. — Настолько срочно, что ты не смог дождаться утра? Или хотя бы приличного часа? Что ты натворил, Арман? — последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор, ожидающий подтверждения.

Арман глубоко вдохнул. Воздух в ложе показался спертым. Он отставил бокал в сторону, поставив его на стол с тихим стуком. Его ладони легли на холодную поверхность стола, пальцы слегка растопырились. Он посмотрел Хаши прямо в глаза, не отводя взгляда. Чувствовал себя под этим взглядом как провинившийся щенок перед вожаком, и это бесило, но сдерживаться было важнее.

— Я убил Сарана Давлатова, — произнес Арман четко, безо всяких предисловий. Каждое слово падало, как гильотина.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Лицо Хаши вытянулось и побелело, как мел. Всего за долю секунды. Его глаза, обычно непроницаемые, расширились в чистом, животном ужасе и неверии. Он подскочил с кресла, как будто его ударило током. Его движения были резкими, звериными, несмотря на возраст. Он навис над столом, упершись костяшками пальцев в полированную древесину, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Армана. Из его горла вырвалось не рычание, а сдавленный, хриплый шепот, полный такой ярости и отчаяния, что Егор невольно шагнул вперед, готовый броситься между ними.

— Что?! — Хаши выдохнул слово, обжигая Армана дыханием, пахнущим старой кожей и гневом. — Что ты, блядь, сделал?! — его голос сорвался на визгливую ноту, которую Арман никогда от него не слышал. — Сына Шахида?! Сына Альфы Песчаных?! Ты совсем спятил, щенок?! Ты знаешь, что ты наделал?! Это война! Тотальная война! Давлатовы сожгут наши земли дотла! Они разорвут стаю на куски! Они не остановятся, пока не сожрут твои кишки и не вытопчут твой прах! И всех нас вместе с тобой!

Хаши задыхался, его старые, но сильные руки дрожали, впиваясь в край стола. В его глазах, помимо ярости, читался настоящий, леденящий ужас. Ужас человека, видавшего войны и знавшего их цену.

Арман не отпрянул. Он выдержал этот взрыв ярости, этот поток проклятий. Его собственный взгляд оставался ледяным, непоколебимым. Когда Хаши замолчал, тяжело дыша, Арман медленно поднялся. Он был выше старейшины. Моложе. Сильнее. Но в этот момент они стояли на равных. Один — в ужасе перед катастрофой, другой — на ее краю, но не сломленный.

— Он похитил и попытался изнасиловать мою Пару, Хаши, — произнес Арман тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар гонга в гробовой тишине ложи. — Мою Истинную, она носит под сердцем двух щенков. Он настигал ее в лесу, когда она бежала из плена Марата. Я нашел ее. Я защитил. Что я должен был сделать? Позвать на чай? Обсудить неподобающее поведение м его отцом? Он был угрозой. Я устранил угрозу. Как Альфа. Как мужчина, — в голосе Армана не было оправдания. Только констатация факта. Жестокая, неоспоримая.

Хаши замер. Его ярость не утихла, но смешалась с чем-то еще — шоком, неверием, а потом — медленным, леденящим осознанием. Его взгляд метнулся к Егору, ища подтверждения, и увидел там лишь мрачный кивок. Потом вернулся к Арману — к его лицу, не знающему сомнений. К его глазам, горящим холодной яростью за свою самку.

— Твоя… человеческая… — начал было Хаши, но голос его прервался.

Все его аргументы о запрете, о традициях, о "нечистой" связи рассыпались в прах перед этим простым, звериным фактом: Альфа защитил свою Пару. Смертельно. По закону волков — самому древнему и непреложному. Даже если Пара была человеком. Даже если убитый — сын могущественного врага. Человеческая женщина смогла забеременеть сразу двойней — немыслимая удача. Её в таком положении похитили и гоняли по лесу. Страшное нарушение закона. Дети священны.

Прежде чем Хаши смог что-то сказать, дверь в ложу снова открылась. На пороге стоял другой старейшина — Тагир, его лицо было озабоченным, взгляд скользнул с бледного, дрожащего Хаши на неподвижного Армана.

— Альфа? Старейшины начинают прибывать. Что происходит? — спросил Тагир, настороженно глядя на явное напряжение в воздухе.

Арман медленно перевел взгляд с Хаши на Тагира. В его глазах горел тот же адский огонь решимости.

— Происходит война, Тагир, — сказал Арман, его голос был низким и роковым, как гул надвигающейся грозы. — И нам нужно решить, как мы ее встретим. Садитесь. Хаши, садитесь. Пришло время говорить без прикрас. И слушать. Всем.