Не твоя жертва

16 Исповедь

Его разрывало изнутри. Ледяная ярость и первобытная потребность сжигали душу, рвали плоть невидимыми когтями. Она была здесь. Физически так близко, что он мог протянуть руку и коснуться. Ее хрупкое тело покоилось на широкой кровати в его спальне, утопая в темных шелках. Светлые волосы рассыпались по подушке, как бледное сияние в полумраке комнаты. Она лежала на боку, спиной к нему, инстинктивно согнувшись, обхватив живот руками — щитом против мира. Против него. Этот защитный жест резал его, как нож.

Но ее душа... Ее душа была бесконечно далека. Заперта за высокими стенами ужаса, отвращения и, он знал, ненависти. И когда шок от всего произошедшего пройдет, когда сознание прояснится, эта пропасть станет еще шире, еще непреодолимее. Она не подпустит его. Никогда. Не после подвала. Не после его людей. Не после того, как он сам, словно демон, явился перед ней в этом аду.

Его волк рвался наружу, выл от боли разлуки, впивался когтями в ребра изнутри, требуя одного — приблизиться! Прикоснуться! Вдохнуть ее запах! Но... ничего. Абсолютная, звенящая пустота. Тот самый "Призрак", что лишал их запаха, работал и сейчас. Арман сжал резную деревянную ручку кресла до хруста, острые когти впились в темное дерево, оставляя глубокие царапины. Он был разорван пополам. Разум кипел от ярости и подозрений, а зверь внутри умолял о близости.

Мысль била в голову молотом: она — одна из "Призраков". Та самая элитная группа, что годами вредила его бизнесу, охотилась на его людей. Та, что сегодня должна была пасть.

Как это сочеталось? Девушка, которая так отчаянно сопротивлялась ему при первой встрече, чей страх был настолько осязаем, что он чувствовал его вкус на языке. Которая тряслась, как осиновый лист, в его машине. Которая в подвале, при одном его взгляде, потеряла сознание от ужаса. Так играть? Невозможно. Ее страх был настоящим. Искренним.

Но тогда... их первая встреча… Когда Рогов подсунул ему свою "жену", оказавшуюся ею… Ее запах тогда... тот пьянящий, уникальный аромат, что сбил его с ног, затуманил разум, заставил забыть обо всем на свете... Могло ли это быть подставой?

Арман впился взглядом в ее неподвижную фигуру. Если "Призраки" умеют маскировать запах, могли ли они искусственно создать другой? Подбросить приманку? Натравить на него его же собственные инстинкты?

Но как объяснить метку? Алую отметину на ее шее — знак его клыков, знак его притязаний. Он помнил ее — четкий след от укуса, оставленный в пылу обладания. Но теперь...

Альфа встал со скрипом кресла, подошел к кровати. Он должен увидеть. Должен проверить.

Он сам снял с нее тяжелый бронежилет "Призрака", отстегнул разгрузки с оружием, стянул форменные штаны. Оставил лишь тонкое, облегающее термобелье цвета мокрого асфальта. Оно подчеркивало хрупкость ее линий, тонкость талии... Он понял, что если снимет и это, то сорвется. Хрупкая человеческая женщина, не ведающая о своей власти над ним, завела его в тупик даже без сознания.

Арман сел на край кровати. Его рука, почти не дрогнув, потянулась к воротнику водолазки на ее шее. Он зацепил эластичную ткань пальцем у самого затылка и медленно, осторожно потянул вниз, обнажая кожу — позвонок за позвонком. Чуда не произошло.

Метка. Она была здесь. Но не такой, как он помнил. Раньше это был просто след от клыков — алая запятая. Теперь же она разрослась. Причудливый, почти живой узор, похожий на цветок с острыми лепестками или языки алого пламени, расходился от места укуса, захватывая участок шеи и уходя под лопатку.

Старейшины говорили: чем больше метка, тем крепче, неразрывнее связь между парой.

Но между ними не было никакой связи! Только одна ночь. Одна яростная, всепоглощающая ночь. Никаких обещаний, никаких чувств. Только животная страсть и его неконтролируемый зверь.

Татуировка? — пронзила мысль.

Могла ли она забить кожу чернилами? Сымитировать рост метки, чтобы ввести его в заблуждение? Стереть себя, но при этом использовать его слабость?

Арман, не раздумывая, провел подушечкой большого пальца по центру узора, по самому чувствительному месту старого укуса.

Искра. Не метафорическая. Почти физическая волна тока ударила от ее кожи в его палец, пробежала по руке, вонзилась в солнечное сплетение. Его волк внутри заурчал долгим, глубоким, вибрирующим звуком чистого, первобытного удовольствия, удовлетворения.

Его. Неопровержимо. Нерукотворно. Это была его метка. Живая. Растущая. Связь.

— Черт возьми... — вырвалось у него хрипло.

От неожиданности, от силы удара, от подтверждения самого страшного и... желанного.

Девушка под его пальцем застонала. Ее тело выгнулось тонкой дугой, но не от боли, а от этого странного, интимного разряда, прошедшего между ними. Волк заурчал громче.

Арман резко отвел руку, словно обжегшись. Лена перевернулась на спину, но глаза ее оставались закрытыми, веки подрагивали. Он окутал ее взглядом, жадным и придирчивым. Слишком худая. Резкие ключицы, тени под глазами даже в бессознательном состоянии.

Его пару нужно было кормить. Беречь. Особенно такую хрупкую, человеческую.

Что он теперь будет делать? Она в его власти. Он мог вытянуть из нее любые сведения о "Призраках", мог сломать ее сопротивление, мог...

Но мысль о том, чтобы причинить ей физический вред, вызвала в груди ледяную волну отторжения.

Нет. Никогда.

Перед его внутренним взором всплыли картины, как ножом режущие совесть: она, полуголая и беспомощная, лежащая на снегу, прикрытая только чужой курткой; он, врывающийся в ее мирный дом при дневном свете и видящий следы своих "усердий" — синяки на ее бедрах; и самое жгучее — ее лицо в подвале. Испуганное до оцепенения, с каплей крови на губе, в грубых руках Димаса, глаза, смотрящие на него, Армана, как на воплощение ада.

Его взгляд нашел ту самую ранку — небольшую припухлость на ее нижней губе, где она прикусила ее при падении. Ярость, белая и чистая, вспыхнула в нем. Он мысленно видел, как отрывает руку тому тупому быку за то, что тот осмелился причинить боль ей. За то, что держал ее так грубо.

Арман наклонился. Не думая, движимый импульсом сильнее разума. Его язык, шершавый, как у кота, коснулся ранки на ее губе. Слизнул запекшуюся каплю крови. Сладковато-металлический привкус ударил по рецепторам, взорвался в мозгу чистым, опьяняющим нектаром. Ее вкус. Запретный. Желанный. Его волк требовал большего. Попробовать здесь и здесь... везде. Пометить. Заявить права заново. Это было наваждение, темное и сладкое.

Но оно длилось мгновение. Тело под ним вздрогнуло. Сначала слабо, потом сильнее. Длинные ресницы всколыхнулись, замерли... и распахнулись.

Огромные, наполненные еще неосознанным ужасом глаза, цвета лесного озера в сумерках, уставились прямо в его. В упор. Бездонные. Полные чистого, животного страха.