Не твоя жертва

24 Переход

Тяжелый металлический привкус отвара еще долго стоял во рту, заставляя Лену морщиться после каждого глотка. Она поставила пустую кружку на грубо сколоченный стол и с отвращением провела языком по небу, пытаясь согнать стойкую горечь.

— Обязательно каждый день пить эту гадость? — спросила она, бросая взгляд на Марфу, которая возилась с пучками сухих трав.

Старуха обернулась, ее ледяные глаза без тени снисхождения впились в Лену. Голос прозвучал сухо, как шелест осенней листвы:

— Хочешь выжить сама и выносить щенков здоровыми — пей. Воля Природы капризна, а твое тело — хрупкий сосуд для силы, которая в нем растет. Не навреди себе упрямством.

Лена вздохнула, смиряясь. Прошло больше недели с той странной, переворачивающей все встречи у машины. Слов Армана: "Наших щенков... Мы будем растить их вместе... Ты — их мир..." Они звучали в ее голове навязчивым эхом, сталкиваясь с воспоминаниями о его жестокости, о подвале, о Денисе, о том, как он ворвался в ее дом, о страхе, который был ее постоянным спутником. Эта дисгармония не давала покоя.

Неужели можно так измениться? — мысль крутилась снова и снова. — Или это лишь маска? Стратегия?

Ведь он получил то, что хотел: она согласилась остаться, ее отряд будет отпущен. Но в его глазах тогда... в том поцелуе... в этом странном, почти благоговейном вдохе ее запаха... не было прежней хищной спеси, властного обладания. Было что-то иное. Уязвимое? Искреннее? Страх потерять детей?

Волки дорожили потомством, да. А Марфа говорила, что по запаху их двое. Двойня у оборотней — редкость неслыханная. Может, это и объясняет такую внезапную "заботу"? Марфа поила ее отварами и пичкала калорийной едой, словно откармливала к празднику. Но отрицать улучшение было нельзя: слабость отступала, уступая место настороженной бодрости, апатию сменяла тягучая, изматывающая скука.

Марфа строго-настрого запретила нагрузки и выходы из дома днем.

"Лишние глаза не нужны", — бросала она, когда Лена робко поглядывала на дверь, мечтая хотя бы о пяти минутах на пороге под солнцем.

Деревня хоть и далеко, но чужие запахи, чужие взгляды могли принести беду. Пленница в четырех стенах, пропитанных запахом трав и старости — так проходили ее дни. Она ловила себя на том, что считает трещины на потолке, слушает скрип половиц, ждет... Чего? Его возвращения? Или конца этого месяца?

Вечером, когда тени уже сливались в сплошную синеву, Марфа вдруг резко оторвалась от сушки кореньев. Ее костлявые пальцы сжали край стола, взгляд, обычно такой пронзительный, стал рассеянным, устремленным куда-то вовнутрь или сквозь стены. Лена почувствовала легкий холодок у основания позвоночника — знакомое предупреждение, обострившееся с беременностью.

— Собирайся, — бросила старуха неожиданно, уже хватая с полки заплечную сумку из грубой кожи. — В лес. Сейчас.

Лена нахмурилась:

— Зачем? Ты же говорила...

— Говорила, говорила, — отмахнулась Марфа, ее голос звучал резко, с непривычной ноткой тревоги. Она метнула быстрый взгляд на Лену, оценивающий, будто проверяя что-то. — Забыла показать кое-что важное. Жизненно важное. И время... время поджимает. Идем.

Протест замер на губах Лены. Холодок у позвоночника усилился, превратившись в мелкую дрожь. Звериное чутье, дарованное жизнями внутри нее, кричало о скрытой угрозе в этом внезапном решении. Но спорить с Марфой было бесполезно.

Луна, холодная и безразличная, заливала лес серебристо-голубым светом, превращая знакомые очертания деревьев в фантасмагорические силуэты. Тени были густыми, чернильными. Марфа шла безошибочно, ее худая фигура скользила по едва заметной тропе с потрясающей для ее возраста легкостью. Лена следовала за ней, стараясь не отставать. Ее городское ночное видение, усиленное тренировками "Призрака", адаптировалось, но лесные запахи: влажная земля, хвоя, гнилушки, что-то звериное — обрушивались на нее лавиной, непривычной и немного ошеломляющей. Она ловила себя на том, что инстинктивно прислушивается к каждому шороху, каждому скрипу ветки, анализируя его источник — зверек или?..

Марфа вдруг резко остановилась, не возле какого-то растения, а посреди тропы. Она замерла, как изваяние, слегка наклонив голову. Не к земле, а в сторону... в сторону их оставленного дома. Ее спина напряглась.

— Лена, — ее шепот был резким, как удар ножом в тишине. Она не оборачивалась. — Видишь эти цветы? Желтые головки?

Лена машинально опустила взгляд. У самого края тропы, в лунном свете, росли невзрачные цветы с мелкими, ярко-желтыми соцветиями, похожими на затвердевшие солнышки.

— Бессмертник, — продолжила Марфа, наконец обернувшись. Ее лицо в лунном свете казалось вырезанным из старого дерева, глаза горели тревожным огнем. Она нагнулась, сорвала несколько стеблей и сунула их Лене в руки. Запах был сильным, пряным, лекарственным, с горьковатой ноткой. — Запомни его. Запомни крепко. Для тебя сейчас — яд. Ни есть, ни заваривать. Никогда. Но... — она шагнула ближе, ее пальцы сжали запястье Лены с неожиданной силой. — Его запах... он глушит. Перебивает запах беременной самки. Натирайся. Им. Сейчас же. Быстро! Пахучие точки — шея, запястья, — голос Марфы потерял всякую медлительность, в нем звучала холодная, безжалостная команда. — Запах цветов выветрится через час, но их маска... она продержится немного дольше. Этого может хватить.

Лену будто обдали ледяной водой. Холодок в спине превратился в ледяную иглу, вонзившуюся под сердце.

— Что? Зачем? — прошептала она, но пальцы уже лихорадочно мяли жесткие стебли, выжимая сок, ощущая липкую смолу. Страх, знакомый и острый, сжал горло.

Марфа не отвечала. Она стояла, отвернувшись от Лены, лицом в ту сторону, откуда они пришли. Ее поза была позой зверя настороже, уловившего первый, едва заметный звук опасности. Она втянула воздух носом, долго, шумно, всем существом вслушиваясь в ночь. Когда она наконец повернулась обратно, в ее ледяных глазах не осталось сомнений, только жесткая решимость и предупреждение:

— Потому что к нам идут. Оборотни. Чужие. Я их чувствую. Идут сюда. Спеши, девочка. У нас мало времени.