Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 8. Зависть под белыми фартуками

Страх у Марты длился всего секунду.

Потом она моргнула, и лицо снова стало привычным — сухим, жестким, собранным. Только я уже увидела достаточно, чтобы понять: дело не в моем воображении.

— Отдай, — сказала она.

Я молча протянула ложку.

Марта взяла ее через край полотенца, будто боялась касаться голого металла, поднесла ближе к свету и долго смотрела.

— Ну? — не выдержала я.

— Ничего.

— Не врите.

— Я и не вру. Сейчас — ничего.

— А минуту назад?

Она перевела взгляд на меня.

— А минуту назад тебе показалось.

— Марта.

— Алина.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Потом я очень тихо сказала:

— Вы можете сколько угодно делать вид, что все в порядке. Но я не слепая.

Она опустила ложку на стол.

— Тем хуже для тебя.

Яна, стоявшая у соседнего стола, явно пыталась не пялиться, но получалось плохо.

Рик делал вид, что занят яблоками, хотя уже второй раз резал одно и то же.

Хоран оставался единственным, кто не суетился глазами, но и он был слишком неподвижен.

На верхней кухне вообще все умели бояться без лишних слов.

— Работайте, — бросила Марта громче.

— А вы? — спросила я.

— А я потом поговорю с тобой.

— Это звучит как угроза.

— Это и есть угроза.

Дальше ужин пошел тяжелее.

Не по готовке. По людям.

После истории с ложкой воздух на кухне стал другим. Более вязким, колючим. Я чувствовала это каждой клеткой. Стоило мне подойти к котлу — разговоры стихали. Стоило отвернуться — возобновлялись, но уже тише.

Зависть редко шумит в полный голос.

Обычно она шуршит. Как нож по разделочной доске. Как рукав по столу. Как чужой вдох, в котором слишком много недоброго любопытства.

И здесь этой зависти хватало.

Я занималась соусом к мясу, когда Яна вдруг сказала, не поднимая глаз:

— Значит, теперь у нас и ложки светятся.

— Похоже.

— Удобно.

— Что именно?

Она наконец посмотрела на меня.

— Быстро выбиться наверх.

Я медленно отложила нож.

— Хочешь сказать что-то прямо — говори.

— А что, нельзя?

— Можно. Я даже поощряю.

Яна выпрямилась.

— Хорошо. Тогда прямо. Ты здесь меньше недели. Но уже отдельная комната, отдельные блюда для милорда, отдельные распоряжения и теперь еще это.

Она дернула подбородком в сторону ложки.

— И тебе кажется, это никого не раздражает?

Я выдержала ее взгляд.

— Меня тоже многое раздражает. Например, когда меня пытаются отравить, а потом делают вид, будто проблема в том, что мне дали комнату получше.

Рик тихо присвистнул.

Яна вспыхнула.

— Я тебя не травила.

— А я тебя не обвиняла. Пока.

— Девочки, — устало произнес Хоран.

— Не лезь, — отрезала Яна.

— Уже жалею, что полез, — буркнул он.

Я подошла к ней ближе.

Не вплотную. Но так, чтобы ей пришлось или отступить, или стоять.

Она стояла.

Упрямая.

Я это уважала бы, если бы не чувствовала в ней слишком много горечи.

— Послушай меня, — сказала я спокойно. — Я не просилась сюда. Не просилась ближе к Ардену. Не просилась варить ему суп, от которого у вас у всех лица делаются такими, будто я лично залезла в семейную хронику и там что-то украла.

Яна сжала губы.

— Но ты не отказываешься.

— А ты бы отказалась?

Она замолчала.

И этим уже ответила.

Потому что в Арденхолле отказываться от приказов милорда — не женская независимость. Это способ быстро сократить себе биографию.

— Вот именно, — сказала я.

— Все равно, — тихо бросила она. — Ты слишком быстро стала важной.

Слово ударило неожиданно.

Не потому, что было новым. Потому что слишком многие за последние дни крутились вокруг этой мысли.

Важная.

Для него.

Для замка.

Для его дракона.

Для тех, кто хочет через меня достать его.

Мне самой это не нравилось.

Но слышать от чужих стало еще хуже.

— Я не просила быть важной, — сказала я.

Яна усмехнулась без радости.

— Обычно никто не просит. Просто потом этим пользуются.

И отвернулась к тесту.

Я не ответила.

Потому что ответить хотелось слишком резко.

А еще потому, что где-то глубоко внутри кольнуло узнавание.

В моем мире такие женщины тоже были.

Те, кто годами тянет на себе тяжелую работу, не высовывается, не лезет, терпит, умеет держать удар — а потом приходит новая, и на нее внезапно смотрят.

Не обязательно из-за красоты.

Не обязательно из-за хитрости.

Просто потому, что так легли карты.

И старая боль сразу ищет, в кого вцепиться.

Я это понимала.

Но легче от понимания не становилось.

К моменту, когда ужин для совета был готов, напряжение на кухне можно было мазать на хлеб вместо масла.

Подносы уходили один за другим.

Хоран проверял мясо.

Рик таскал посуду.

Яна раскладывала гарниры.

Я следила за соусами и последней подачей.

Марта управляла этим всем так, будто если хоть одна ложка уйдет не туда, замок рухнет.

Возможно, так оно и было.

— Это в западную гостиную, — сказала она, указывая на длинный поднос с жарким, овощами и двумя соусниками.

— Я отнесу, — сказал Рик.

— Нет.

Он поднял брови.

— Почему?

— Потому что это понесет Алина.

Я коротко закрыла глаза.

Конечно.

А как же иначе.

Яна фыркнула.

Тихо, но достаточно, чтобы я услышала.

— Что? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ничего.

— Снова?

— Снова.

Я взяла поднос.

— Тогда хотя бы молчи красивее.

— А ты приказы раздаешь уже как хозяйка.

Вот тут я резко повернулась.

— Еще слово — и я сама тебе объясню разницу между хозяйкой и мишенью.

На кухне повисла тишина.

Яна побледнела не от страха — от того, что попала в точку раньше, чем я это озвучила.

Марта шагнула между нами быстрее, чем я ожидала.

— Хватит, — сказала она. Негромко. Но так, что спорить не захотелось никому. — У нас не деревенская ярмарка. У нас подача для совета. Алина, пошла. Яна, рот закрыла и руки заняла.

— Я и так занята, — пробормотала та.

— Значит, займи голову тем же, — отрезала Марта.

Я понесла поднос сама.

По коридорам, где уже стояла вечерняя полутьма и горели факелы.

Томас на этот раз не сопровождал. Меня это даже радовало. Слишком многое в последние дни происходило не для мальчишеских ушей.

У дверей западной гостиной стояли двое стражников. Один открыл передо мной дверь, не задавая вопросов.

Внутри было тепло и слишком тихо для комнаты, где собрались влиятельные мужчины.

Западная гостиная оказалась не парадным залом, а местом для закрытых разговоров.

Большой стол.

Темное дерево.

Камин.

Высокие окна, сейчас уже отражавшие только свечи.

За столом сидели пятеро мужчин и Арден.

Лиары не было.

И слава богу.

Мне хватало одной стороны неприятностей за раз.

Все разговоры замолкли, когда я вошла.

Не потому что я была такой значимой фигурой.

Просто в комнату внесли еду, а я уже знала: в Арденхолле еда давно перестала быть просто едой.

Я поставила поднос на сервировочный столик у стены и начала раскладывать блюда.

Чувствовала взгляды.

Не любопытные.

Оценивающие.

Как на рынке оценивают лошадь, которая внезапно оказалась слишком породистой для своего стойла.

Первым заговорил сухой мужчина лет пятидесяти, с острым лицом и тяжелым перстнем на пальце.

— Это и есть она?

Прямо.

Без стыда.

Будто меня тут нет.

Я сжала зубы и продолжила ставить тарелки.

Арден ответил холодно:

— Да.

— Молодая.

— И?

— Я ожидал кого-то… другого.

— Тогда твои ожидания снова подвели тебя, Эсвальд.

А, вот и герцог.

Отец Лиары, судя по всему.

Лицо у него стало жестче.

— Ты слишком многое позволяешь.

— В моем доме — я.

Я поставила последний соусник и уже собиралась отойти, когда другой мужчина, широкоплечий, с сединой у висков, сказал:

— Если она и правда влияет на жар, держать ее в кухне — расточительство.

У меня внутри что-то нехорошо звякнуло.

Не по-женски. Не про честь. Просто звериным, чистым инстинктом.

Когда о тебе начинают говорить как о функции, надо очень внимательно смотреть, кто именно открывает рот.

— А где, по-вашему, ее держать? — спокойно спросил Арден.

— Ближе.

Третий, самый молчаливый, темноволосый, с узкими глазами, добавил:

— Под охраной. С отдельным доступом. Без лишних контактов.

Я замерла.

Очень ненадолго.

Но Арден заметил.

Как всегда.

— Хватит, — сказал он.

Тихо.

И комната сразу остыла.

— Она не предмет обсуждения.

Эсвальд усмехнулся.

— Уже предмет.

Арден поднял на него взгляд.

И этого хватило, чтобы усмешка пропала.

Я закончила расстановку, поклонилась настолько, насколько могла заставить себя, и вышла.

Но последние слова догнали уже в коридоре.

— Если ты не женишься на Лиаре, хотя бы не делай из девчонки повод для войны, — сказал Эсвальд.

Ответ Ардена я не услышала.

Потому что дверь закрылась.

Я шла обратно быстро.

Слишком быстро.

Сердце колотилось от злости.

Вот, значит, как.

Одни завидуют на кухне.

Другие уже делят, где меня «держать».

Никто не спрашивает, что я думаю, чего хочу, чего боюсь.

Словно стоит мне хоть раз оказаться полезной — и все, право на собственную волю автоматически списывается.

Очень знакомое чувство.

Только раньше оно приходило от начальства и бывших мужчин, а теперь — от лордов и советников.

Прогресс, ничего не скажешь.

На кухне Яна посмотрела на меня исподлобья.

— Долго.

— Да.

— Тебя там уже к трону примеряли?

Я медленно поставила пустой поднос на стол.

— Нет. Только к клетке.

Она вскинула глаза.

Рик перестал теребить полотенце.

Даже Марта обернулась.

— Что там было? — спросила она.

— Ничего нового. Мужчины за столом обсуждали, где меня удобнее хранить.

Марта выругалась вполголоса.

Хоран мрачно опустил взгляд.

А Яна вдруг побледнела.

По-настоящему.

И вот это было интереснее всего.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего.

— Нет уж.

Она отвернулась.

— Просто… когда в этом замке начинают говорить про «отдельный доступ» и «без лишних контактов», это плохо.

— Спасибо, капитан очевидность.

Яна резко повернулась обратно.

— Ты не понимаешь!

И осеклась.

Потому что повысила голос.

Потому что все услышали.

Потому что сказала чуть больше, чем хотела.

— Так объясни, — тихо сказала я.

Она смотрела на меня пару секунд. Потом глухо произнесла:

— Когда-то уже так было.

Снова.

Опять это «когда-то».

Я шагнула ближе.

— С кем?

— Не лезь.

— Нет.

— Алина, — вмешалась Марта.

— Нет, — повторила я уже жестче. — Все что-то недоговаривают, шепчут, намекают. Хватит. Если в этом замке уже была женщина, которую сначала приблизили, а потом…

— Замолчи, — резко сказала Марта.

Я замолчала.

Не из послушания.

От ее тона.

Он был другим.

Не командным.

Предупреждающим.

— Эту тему здесь не трогают, — сказала она.

— Почему?

— Потому что за нее слишком дорого платили.

— Кто?

Марта отвела взгляд.

И это было уже ответом.

Не полным.

Но достаточно ясным, чтобы у меня под кожей снова пошел холодок.

Работа закончилась позже обычного.

Когда последние тарелки ушли вниз, Яна почти сразу собралась.

Но перед уходом остановилась рядом со мной.

Не глядя в лицо, сказала:

— Я тебе не враг.

Я подняла голову.

— Звучит неубедительно.

— Я не обязана тебе нравиться.

— А я тебе.

— Вот именно.

Она помолчала.

Потом добавила:

— Просто если увидишь на своей постели ленту, кусок серой ткани или обугленную кость — не трогай. Сразу зови Марту.

Я уставилась на нее.

— Это что еще за милые традиции?

— Не милые. Женские.

— У вас тут ведьмы в прачечной, что ли?

Яна впервые за весь день усмехнулась по-настоящему.

Криво, устало, но живо.

— Хуже. Обиженные дуры.

— А, это я понимаю. Это межмировое.

Она уже шла к двери, когда я спросила:

— Ты мне сейчас помогаешь?

Она не обернулась.

— Я помогаю кухне не утонуть в глупости.

И ушла.

Я осталась в верхней кухне с Мартой и Хораном.

Тот убирал ножи, Марта проверяла остатки.

Я мыла руки у каменной раковины, когда в дверях появился Томас.

— Милорд велел передать, — выпалил он, будто за ним гнались. — Чтобы ты поднялась.

Я закрыла глаза.

Разумеется.

— Когда?

— Сейчас.

— А если я сделаю вид, что умерла?

— Не сработает.

— Жаль.

Марта даже не подняла головы.

— Иди.

— Вы все сговорились.

— Нет. Просто у всех разный опыт общения с неизбежным.

— Какая прелесть.

Я вытерла руки и вышла за Томасом.

— Куда на этот раз? — спросила я по дороге.

— В северную галерею.

— Это еще зачем?

Томас замялся.

— Не знаю.

— Врешь.

— Немного.

— Томас.

Он понизил голос:

— После совета милорд всегда злой.

— Прекрасно. А я, значит, его вечерняя терапия.

— Не знаю, что такое терапия. Но звучит похоже.

— Очень смешно.

— Я не смеюсь.

И правда. Не смеялся.

Северная галерея оказалась длинным коридором с высокими окнами, выходившими на темный двор и дальние башни. Здесь было тише, чем в жилом крыле, и прохладнее. Факелы горели редко, между ними лежали полосы сумрака.

Арден стоял у одного из окон.

Руки за спиной.

Плечи напряжены.

Как тогда, перед ужином.

Я уже начинала ненавидеть этот силуэт, потому что знала: если у него так стоят плечи, значит, вечер будет сложным.

— Вы звали, — сказала я.

Он обернулся.

В глазах — усталость. И злость. Не на меня. Но и это не делало ее приятнее.

— Да.

— Надеюсь, не для того, чтобы снова сообщить, где именно в вашем замке меня удобнее запереть.

Его взгляд потемнел.

— Ты слышала.

— Не все. Но достаточно.

Он несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Подойди.

Я фыркнула.

— У вас удивительно ограниченный набор романтических жестов.

— Это не жест.

— Конечно. Это приказ.

— Да.

Я подошла.

Не близко.

На разумное расстояние.

Но, похоже, для него разумным оно не считалось.

— Еще, — сказал он.

— Нет.

— Алина.

— Арден.

Он чуть сузил глаза.

Я выдержала взгляд.

И тогда он сам сократил расстояние.

Всего на шаг.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала знакомый запах: холод, дым, металл и что-то глубинно-живое, всегда напоминавшее о пламени.

— На совете говорили о тебе, — произнес он.

— Это я уже поняла.

— Многое.

— И, видимо, ничего хорошего.

— Разное.

— Очень утешает.

Он смотрел на меня слишком пристально.

— Ты злишься.

— Правда? А я думала, это нежность.

— Не дерзи.

— Тогда не ставьте меня в положение, где взрослые мужчины решают, как меня хранить.

На его щеке дернулся желвак.

— Я не позволю.

— Что именно?

— Чтобы они распоряжались тобой.

Я вскинула подбородок.

— А сами?

Тишина.

Попадание.

Точное.

Он медленно выдохнул.

— Ты усложняешь все, что можно.

— А вы упрощаете все, что не имеете права упрощать.

Он подошел еще ближе.

Теперь между нами было совсем мало места.

Слишком мало для спокойного разговора.

— Я удерживаю тебя рядом не потому, что хочу унизить, — сказал он тихо.

— А потому что вам так удобнее.

— Нет.

— Тогда почему?

Он смотрел прямо.

Долго.

Так долго, что у меня снова сбилось дыхание.

— Потому что мысль о том, что тебя могут забрать, злит меня сильнее, чем должна.

Вот.

Вот оно.

Сказано не как признание.

Не как нежность.

Как диагноз, который ему самому не нравится.

И от этого мне стало еще опаснее.

Потому что честность в его исполнении всегда била глубже красивых слов.

— Это плохая новость, — сказала я так же тихо.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Он не отвел взгляда.

— Возможно.

И на секунду мне показалось, что он скажет что-то еще.

Что-то, после чего назад уже не отступить.

Но в конце коридора раздались шаги.

Чужие.

Легкие.

Быстрые.

Арден сразу отступил на полшага.

Лицо снова стало холодным.

К нам подошел стражник, склонил голову:

— Милорд, герцог Эсвальд просит еще одну аудиенцию.

Арден даже не моргнул.

— Нет.

— Он настаивает.

— Пусть настаивает в другом крыле.

Стражник поклонился и ушел.

Я посмотрела на Ардена.

— Вы, я смотрю, умеете быть обаятельным.

— Смотря с кем.

— Меня это совсем не утешает.

Он повернулся к окну.

— Возвращайся к себе.

— Приказ?

— Да.

— Когда-нибудь я начну брать плату за каждое «да».

— Я уже плачу.

Я нахмурилась.

— Чем?

Он посмотрел на меня через плечо.

— Спокойствием.

И вот после этого мне лучше было уйти.

Потому что сердце вдруг сделало очень неправильную вещь.

Оно дрогнуло.

Я вернулась в новую комнату поздно.

Усталая. Злая. Слишком живая внутри.

На постели ничего не лежало — ни серой ткани, ни ленты, ни кости, о которых предупреждала Яна.

Зато на столе стояла маленькая миска с теплым молоком и медом.

И рядом — короткая записка.

Пей перед сном.

Я долго смотрела на нее.

Потом тихо сказала в пустоту:

— Вы невозможный человек.

И все-таки выпила.

Потому что в этом замке под белыми фартуками прятались зависть, обиды и яд.

А вот забота, как ни странно, пахла медом.