Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 33. Окно, в которое вошла угроза

После дыма, разбитого стекла и окровавленной ленты ночь уже не могла притворяться просто плохой.

Она стала ясной.

Холодной.

Острой.

Как нож, который больше не прячут в рукаве.

Я стояла у стены, все еще босая, в тонкой рубашке, а вокруг моей спальни двигались люди, лампы, тени и резкие мужские приказы. Стражники перекрывали коридор. Один из них осторожно поднимал покрывало, под которым шипел темный сверток. Марта смотрела на разбитое окно так, будто лично запоминала каждую мелочь для того дня, когда ей попадется виноватый.

А Арден…

Арден стоял между мной и всем остальным.

Не нарочно даже.

Просто так вышло.

И именно это было уже слишком привычно, чтобы делать вид, будто я не замечаю.

— Ты цела? — спросил он.

Я посмотрела на него.

Потом на кровь на ленте.

Потом снова на него.

— Нет, — сказала я.

Он мгновенно напрягся.

— Где?

— Нигде. Но это был вопрос с подвохом.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то темное.

Не злость.

Хуже.

Та усталость, которая приходит, когда страшно уже слишком долго.

— Алина.

— Что?

— Не сейчас.

— Вот именно сейчас.

Я шагнула к подоконнику, но он сразу перехватил меня за локоть.

— Я сказала, не трогаю.

— Я не из-за ленты.

— А из-за чего?

— Из-за стекла. Ты босиком.

Проклятье.

Вот за это его и невозможно было пережить нормально.

Не за большие слова.

За то, что среди крови, дыма и угроз он все равно замечал мои босые ноги.

Марта подошла ближе с лампой.

— Отойди от окна.

— Да знаю я.

— Не знаешь, если стоишь тут как прибитая.

Она опустилась на колено прямо у подоконника, осмотрела ленту, не касаясь, потом перевела взгляд на пол.

— Кровь свежая.

— Чья? — спросила я.

— Пока не знаю.

Арден коротко бросил стражнику:

— Лекаря сюда. И того, кто умеет смотреть следы крови без глупых догадок.

— Да, милорд.

Он ушел мгновенно.

В комнате запах дыма становился слабее, но не исчезал до конца. Сладковатый, липкий, неприятный. Я все еще чувствовала его на языке.

— Это не яд на убийство, — сказала Марта.

— А что?

— Скорее, на сон. На слабость. На туман в голове.

Я медленно выдохнула.

— То есть в окно мне кинули не смерть, а что-то, что сделало бы меня удобной.

— Да, — ответил Арден.

— Как мило.

Он посмотрел на ленту.

— Нет. Очень расчетливо.

Я подняла голову.

— Они хотели забрать меня живой.

Никто не ответил сразу.

Потому что все и так поняли: да.

И вот это было страшнее покушения за столом.

Там пытались убить.

Здесь — взять.

В коридоре послышались быстрые шаги.

Вошел начальник внутренней стражи.

За ним — лекарь с сонным, злым лицом человека, которого выдернули из постели не зря, но слишком грубо.

— Милорд.

Арден указал на окно.

— Осмотр.

Тот кивнул, подошел к подоконнику, понюхал воздух, осмотрел остатки свертка, ленту, стекло.

Потом опустился ниже, почти лег на пол, рассматривая следы на камне у стены.

— Бросали снаружи снизу вверх, — сказал он.

— Один человек? — спросил Арден.

— Скорее двое. Один ближе к стене, второй страховал или подавал.

Я стиснула пальцы.

Очень спокойно.

Потому что если не держать руки, разнесу что-нибудь в этой комнате раньше, чем найду врага.

— Как попали так точно? — спросила я.

Начальник стражи поднял взгляд.

— Кто-то знал, в какой именно комнате ты спишь.

Вот.

Вот и ответ.

Не случайная попытка.

Не общая атака по верхнему крылу.

Целенаправленно по мне.

Я перевела взгляд на Ардена.

Он уже и так это понял.

По лицу было видно.

Каменным оно у него делалось не от равнодушия.

От того, что внутри ярость уже начинала искать форму.

— Снаружи следы? — спросил он.

— Уже проверяют.

— Периметр?

— Закрыт.

— Никого из смены не выпускать до моего слова.

— Да.

Я прикрыла глаза на секунду.

Смена.

Окно.

Комната.

Значит, либо кто-то из своих, либо кто-то с помощью своих.

Прекрасно.

Как всегда.

Лекарь тем временем осторожно подцепил край ткани ножом, понюхал и сразу скривился.

— Сонная смола с дурманным маслом.

— Насколько сильная?

— На закрытую комнату — быстрое помутнение. Если человек спит, может и не проснуться сразу.

Я посмотрела на разбитое окно.

На кровать.

На собственные руки.

Потом тихо сказала:

— То есть если бы я не проснулась от шороха…

— Тебя бы вынесли, — закончил Арден.

Спокойно.

Слишком.

У меня в животе что-то ледяное свернулось туже.

Потому что вот оно.

Без метафор.

Без красивых фраз.

Меня этой ночью чуть не вынесли из его дома через окно, как вещь.

Марта поднялась на ноги.

— Лента не просто метка, — сказала она. — Это уже приглашение к обряду.

Я резко повернулась к ней.

— Какому еще обряду?

Она не отвела взгляда.

— В старых домах такими лентами иногда отмечали женщину, которую хотели провести через союз не по ее воле, а по воле рода.

У меня похолодели пальцы.

— Простите, что?

Начальник стражи выругался сквозь зубы.

Арден не шелохнулся.

Только воздух вокруг него будто стал плотнее.

— Говори ясно, — сказал он.

Марта кивнула на знак разлома поверх родовой вышивки.

— Тут смешали два смысла. Официальное имя дома и древний знак принуждения круга. Кто-то хочет не просто схватить девочку. Кто-то хочет привязать ее к дому раньше, чем это произойдет по вашей воле.

Я уставилась на нее.

На ленту.

На кровь на ткани.

И вдруг все встало на место настолько мерзко, что меня едва не затошнило.

Часовня.

Свадебная лента.

Знак разлома.

Дым на сон.

Окно в спальне.

Да.

Не убить.

Взять.

Назвать.

Закрепить.

Сделать меня не человеком, а результатом чужого ритуала.

— Они что, совсем с ума сошли? — спросила я тихо.

— Да, — ответил Арден.

— Наконец-то на что-то у нас нет спора.

Он повернулся к начальнику стражи.

— Все старые помещения рода под замок. Часовня. Нижний архив. Комнаты брачного набора. Хранилище печатей. И…

Он на секунду замолчал.

Потом глухо добавил:

— Старый северный ход под часовней.

Начальник стражи вскинул глаза.

— Думаете…

— Да.

Тот кивнул и ушел быстро, почти бегом.

Лекарь осторожно собрал остатки свертка в металлическую коробку.

Ленту трогать не стал.

— Ее лучше не касаться голыми руками до рассвета, — сказал он.

— Почему?

— Если тут кровь, смола и старый знак, я бы не рисковал.

— Замечательно, — пробормотала я. — Я уже почти скучаю по временам, когда меня просто пытались отравить.

Лекарь посмотрел на меня устало.

— Вам бы согреться.

— Мне бы новый мир.

— Этого у меня нет.

— Жаль.

Он ушел следом.

Наконец в комнате остались только мы втроем: я, Арден и Марта.

За окном крутилась метель.

Из разбитого проема тянуло ледяным воздухом.

Стражники уже заколачивали временную защиту снаружи и внутри, глухо постукивая по раме.

Вся сцена выглядела так, будто дом сам пытался за ночь залатать не только окно, но и ту трещину, через которую в него уже влезла большая беда.

— Ты больше не спишь одна, — сказал Арден.

Я медленно повернулась.

— Даже не начинайте.

— Уже.

— Нет.

— Да.

— Господи.

Я провела ладонью по лицу.

— Нет, правда. Я только что узнала, что меня пытались усыпить и, возможно, утащить в какой-то древний полуритуал под родовую ленту, а вы начинаете с этого?

— Именно поэтому.

— Вы невыносимы.

— Я знаю.

Марта посмотрела на нас так, будто если бы не годы опыта, она бы сейчас обоих утопила в ближайшем котле.

— Перестаньте спорить о форме клетки, когда снаружи уже ищут ключ, — сказала она.

Я уставилась на нее.

— Очень поддерживающе.

— Не за что.

Она подошла ближе и впервые за весь вечер коснулась меня сама — коротко, по плечу.

Тепло.

Жестко.

По-мартовски.

— Слушай. Это уже не про то, нравится тебе его охрана или нет. Это про то, что они сегодня почти дошли до тебя руками.

Я смотрела на нее и понимала: да.

И ненавидела, что она права.

Потому что если раньше еще можно было спорить о принципе, то теперь принцип мог стоить мне слишком дорого.

— Хорошо, — сказала я тихо.

Арден сразу поднял голову.

— Что?

— Я сказала: хорошо.

— На эту ночь.

Я прищурилась.

— Не наглейте. На эту ночь.

Он кивнул.

Очень коротко.

Но я увидела по лицу: и этого ему сейчас хватило, чтобы хоть немного отпустить внутреннюю хватку.

Проклятье.

Марта выдохнула.

— Уже лучше.

— Ненавижу вас обоих.

— Нет, — отозвался он.

— Да господи, вы когда-нибудь закончитесь со своими “нет”?

— Нет.

Я закрыла глаза.

Потому что либо смеяться, либо реветь.

Выбор невелик.

Я, разумеется, выбрала третий вариант:

— Уйдите, Марта, пока я не решила, что сегодня слишком много честных людей на квадратный метр.

Она фыркнула.

— Я проверю кухню и часовню еще раз. И если увижу хоть одну живую душу, которая косо смотрит в сторону верхнего крыла, сама сделаю ей очень неудобное утро.

— Вот это уже звучит почти ласково.

— Не привыкай.

И ушла.

Когда дверь закрылась, тишина сразу стала другой.

Опять.

Никакой дом не умел так влиять на тишину, как наше с ним одиночество.

Я посмотрела на разбитое окно.

На кровать.

На ленту, завернутую в платок на краю стола.

Потом на него.

— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже?

— Да.

— И что тот, кто это сделал, не остановится.

— Да.

— И что мне уже даже страшно не за себя.

Он подошел ближе.

— За что?

— За то, что нас попытаются не убить, а назвать раньше нас самих.

Вот.

Вот это и было самым мерзким.

Он это понял.

Сразу.

По взгляду.

По тому, как застыло лицо.

По тому, как на секунду исчез даже привычный сарказм в уголке рта.

— Я не позволю, — сказал он.

Я усмехнулась устало.

— Это вы уже говорили.

— И повторю.

— Это не делает легче.

— Знаю.

— А что делает?

На этот раз он молчал дольше.

Потом сказал:

— То, что сегодня ты все еще здесь.

Я смотрела и чувствовала, как меня одновременно тянет к нему и пугает именно это — насколько он уже умеет попадать прямо туда, где я живая.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего?

— Делать так, будто одного вашего присутствия достаточно.

Он подошел почти вплотную.

Не касаясь.

Но уже слишком близко для безопасной лжи.

— А если иногда достаточно именно этого?

Я закрыла глаза.

Потому что да.

Потому что я только что пережила окно, дым, чужую кровь на ленте — и все равно от его голоса и близости сердце сбивалось сильнее, чем от разбитого стекла.

Это ненормально.

Это неправильно.

Это уже не лечится.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ты берешь одеяло и идешь в мою спальню.

Я открыла глаза.

— Как романтично. Почти признание.

— Как защита.

— Знаю.

— И?

— И бесит не меньше.

Он слегка наклонил голову.

— Но пойдешь.

— Да.

— Чудо.

— Не наглейте.

— Уже.

Я покачала головой.

Потому что если сейчас начать спорить по-настоящему, я не дойду до кровати до рассвета.

А сил на это уже не было.

В его спальне было теплее.

Тише.

Без сквозняка.

Он сам затворил внутренние ставни, сам поправил огонь в камине, сам положил на кресло дополнительный плед.

И все это молча.

Без театральности.

Без мужской гордости.

Как будто ухаживать за моей безопасностью для него уже давно стало не жестом, а инстинктом.

Я наблюдала за этим и понимала: вот оно.

То, от чего уже поздно защищаться.

Не страсть.

Не слова.

Вот это.

— Вы не ляжете? — спросила я, когда поняла, что он снова тянется к креслу у камина.

— Нет.

— Почему?

— Буду слушать.

— Что именно?

Он посмотрел на разбитое отражение огня в стекле.

— Все.

Я выдохнула.

Очень медленно.

Потому что нет, конечно, после такой ночи я уже не смогу спокойно уснуть, если он будет сидеть у двери как страж.

Это даже не охрана.

Это пытка.

— Арден.

— Что?

— Идите сюда.

Он замер.

Вот так.

Сразу.

Я чуть прищурилась.

— Что?

— Ты уверена?

— Нет.

— Это не ответ.

— А у меня сегодня вообще с ответами беда.

Он молчал.

Я тоже.

Потом сказала уже тише:

— Я не хочу засыпать в одной комнате с человеком, который будет делать вид, будто между нами сейчас есть только стража и холодный рассудок.

Он подошел к кровати медленно.

Остановился слишком близко.

Слишком правильно.

Слишком опасно.

— Ты просишь о многом, — сказал он тихо.

— Нет. Я просто слишком устала, чтобы притворяться отдельно.

Вот.

Вот и все.

Честно.

Наконец.

И, кажется, именно после этого ночь окончательно перестала быть просто плохой.

Она стала той самой, после которой все действительно изменится.

Он лег рядом поверх покрывала, не притягивая меня сразу, не ломая мне воздух.

Я повернулась к нему сама.

Потому что если уже пережили эту ночь — лгать телом было бы просто смешно.

Он обнял только после этого.

Тепло.

Крепко.

Так, будто не брал, а удерживал мир на месте еще на несколько часов.

За окном все еще били молотки по временной доске.

Где-то в коридоре ходила стража.

На столе в соседней комнате лежала окровавленная лента.

А я закрыла глаза у него на груди и впервые за много дней поняла, что не хочу сейчас ни думать, ни спасать, ни бежать.

Только дышать.

Пока можно.

Ночь перед тем, как все изменится, уже началась.

И, кажется, теперь она лежала не за дверью.

Она лежала между нашими именами, до которых дому уже почти оставалось дотянуться.