Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 15. Та, что кормила пламя

Ужин тянулся мучительно долго.

Не потому что работы было больше обычного. Наоборот. Все шло почти слишком ровно. Пироги поднялись как надо, соус не расслоился, мясо дошло до нужной мягкости, слуги не перепутали подносы и даже Рик сегодня ни разу не уронил ничего ценного.

Но именно такие вечера и выматывают сильнее всего.

Когда снаружи — порядок, а внутри все уже давно пошло трещинами.

Книга лежала у меня в комнате.

Я спрятала ее под дно сундука, завернув в старое полотнище, и всю вторую половину дня чувствовала ее присутствие так, будто переплет оставили не под одеждой, а под кожей.

Каждый раз, когда я бралась за нож или ложку, в голове всплывали строчки:

Не верь дому.

Они захотят владеть не тобой — доступом к нему.

Особенно если любит.

От последней фразы хотелось или рассмеяться, или швырнуть что-нибудь в стену.

Потому что даже чужая мертвая женщина, жившая до меня, уже говорила о том, о чем я сама боялась думать вслух.

— Соль, — сказала Марта.

Я не сразу поняла, что это мне.

— Что?

— Я сказала: соль.

— А. Да.

Я подала банку.

Марта взяла, не отрывая от меня взгляда.

— Ты сегодня работаешь руками, а голова у тебя где-то в очень плохом месте.

— Спасибо, успокоили.

— Не за что.

Она посолила соус, попробовала, потом добавила тише:

— Если собираешься вечером идти к нему, не иди с таким лицом.

Я подняла голову.

— А с каким надо?

— С тем, которое не дает мужчине подумать, будто он тебя уже сломал.

Я молчала.

Потому что это было сказано слишком точно.

Слишком по-женски.

Слишком не похоже на обычную Марту.

Она фыркнула.

— Не смотри так. Я не разучилась думать только потому, что всю жизнь режу мясо.

— А я и не думала.

— Врешь.

— Да.

— Ну и хорошо.

Она вернулась к котлу, будто разговор закончился.

Но закончился он только снаружи.

Внутри меня он еще долго отдавался тем самым неприятным эхом, которое оставляют только умные советы, услышанные не вовремя.

К вечеру кухня опустела быстрее обычного.

Подносы ушли.

Последние распоряжения были отданы.

Яна, собирая миски, бросила на меня короткий взгляд:

— Ты все-таки пойдешь.

Не вопрос.

Факт.

— Да.

— Одна?

— Ты хочешь предложить сопровождение?

— Нет. Я просто заранее сочувствую мебели.

Я невольно хмыкнула.

— Это почти забота.

— Нет. Это интерес к последствиям.

— Узнаю тебя.

Она подошла ближе, вытерла руки о передник и сказала уже тише:

— Если он начнет снова решать за тебя — не молчи.

— Я когда-нибудь производила впечатление молчаливой?

— Нет. Но иногда ты молчишь не ртом.

Это тоже было сказано хорошо.

Слишком хорошо для дня, в котором и без того хватало точных ударов.

— Спасибо, — сказала я.

Яна дернула плечом.

— Не привыкай.

И ушла.

Я осталась одна в боковой комнате при кухне, сменила рабочее платье на чистое темное, переплела волосы и несколько секунд просто смотрела на себя в маленькое тусклое зеркало.

Вид у меня был не как у женщины, идущей к мужчине после поцелуя.

Скорее как у женщины, которая идет допрашивать судьбу лично.

Наверное, это честнее.

До его комнат я дошла без остановок.

Коридоры были тихими. Факелы горели ровно. Где-то далеко, на нижних этажах, звенела посуда.

У двери стоял один стражник. Увидев меня, он молча отступил.

Прекрасно.

Значит, ждали.

Я постучала один раз.

— Войди.

Арден стоял у окна.

Не у стола. Не у камина. Именно у окна, за которым разливалась темная северная ночь. На нем была только черная рубашка и темные брюки. Рукава закатаны. Волосы чуть влажные, будто он только что умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя день.

Когда я вошла, он не обернулся сразу.

И я вдруг поняла, что он тоже собирался с силами.

Не только я.

— Вы позвали, — сказала я.

— Да.

— Это уже начинает звучать как плохая привычка.

Он повернулся.

В глазах — усталость. И что-то еще.

Собранность человека, который решил не отступать.

— Садись.

— Опять приказ?

— Нет.

— Уже прогресс.

Я села в кресло у стола. Не близко к нему. И не слишком далеко. Он подошел, налил воды в два стакана, один поставил передо мной, второй оставил себе.

— Книга у тебя? — спросил он.

— Нет.

— Где?

— Неважно.

— Для меня — важно.

— Для меня тоже. Поэтому я не принесла.

Он посмотрел долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Я почти усмехнулась.

— Даже спорить не будете?

— Буду. Но позже.

— Очаровательно.

Он сел напротив.

Стол между нами был небольшим. Слишком небольшим для того количества правды, которое, видимо, собиралось на него лечь.

— Ты хочешь знать про нее, — сказал он.

— Да.

— И ты все равно узнаешь.

— Да.

— Даже если мне это не нравится.

— Особенно тогда.

Уголок его рта дрогнул.

Без радости.

Скорее с усталым признанием.

— Она появилась в Арденхолле за много лет до моего рождения, — начал он. — В правление моего отца.

Я молчала.

Он смотрел не на меня, а куда-то мимо, как люди смотрят в память, которая давно перестала быть просто воспоминанием и стала внутренним шрамом.

— Ее звали Мирена.

Имя легло в комнату неожиданно мягко.

Не как факт.

Как что-то, что он уже много раз произносил про себя и слишком редко вслух.

— Она тоже была не отсюда? — спросила я.

— Да. Но не так, как ты.

— В смысле?

Он медленно перевел взгляд на меня.

— Тебя вырвало из другого мира. Ее — из другого рода жизни. Она была не дворянкой, не служанкой и не частью дома. Просто женщиной, которая однажды оказалась здесь и слишком быстро стала нужна.

Слишком быстро стала нужна.

Я знала этот вкус фразы.

Слишком хорошо.

— Она готовила для вашего отца, — сказала я.

— Сначала — для кухни. Потом для него.

— И это работало так же, как со мной?

Он помедлил.

— Хуже.

— Хуже — в каком смысле?

— Мой отец был слабее меня.

Я подняла брови.

— И это вы говорите без ложной скромности.

— Это не гордость. Это факт.

— У вас на все факты.

— На многое.

Я почти улыбнулась, но не стала.

Не тот разговор.

— Когда Мирена поняла, что может успокаивать его огонь, было уже поздно, — продолжил Арден. — Дом заметил. Совет заметил. Союзные семьи заметили.

— И решили, что она опасна.

— Сначала — полезна.

— Даже хуже.

Он кивнул.

— Да.

Я откинулась на спинку кресла.

Все было именно так, как и предупреждала книга.

Сначала полезность.

Потом страх.

Потом контроль.

Так всегда и бывает, когда женщина становится слишком значимой в чужой системе.

Ее сначала поднимают. Потом пытаются встроить. Потом наказывают за то, что она не встраивается до конца.

— Ваш отец любил ее? — спросила я.

Арден опустил взгляд в стакан.

Потом сказал:

— Да.

Просто.

Без драматизма.

И от этого тяжелее.

— А она его?

Он посмотрел прямо.

— Думаю, да.

— Думаете?

— Я тогда был ребенком. Но даже дети умеют видеть, когда люди смотрят друг на друга так, будто вокруг них нет никого.

Эта фраза ударила тише, чем могла.

Но глубже.

Потому что после нее в комнате будто стало теснее.

Слишком много совпадений.

Слишком много отражений.

И слишком мало шансов, что все это кончится просто.

— Тогда почему… — начала я и осеклась.

— Почему ее не спасли? — закончил он за меня.

— Да.

Он медленно поставил стакан на стол.

Очень аккуратно.

Так, будто любое резкое движение могло сорвать с него остатки контроля.

— Потому что мой отец слишком долго пытался усидеть на двух вещах сразу. На ней и на доме. На любви и долге. На правде и удобной тишине.

Я прикрыла глаза.

Проклятье.

Даже это совпадало слишком точно.

— Совет потребовал отдалить ее, — сказал Арден. — Сначала мягко. Потом жестче. Потом начали искать способы лишить ее влияния.

— Отравить?

— Нет. Тогда это было бы слишком заметно. Они действовали умнее.

— Что сделали?

Он замолчал.

Надолго.

Я уже начинала чувствовать, как внутри поднимается злость, но потом он все-таки ответил:

— Ее обвинили в том, что она привязала к себе дракона дома не даром, а умышленно. В колдовстве. Во вмешательстве. В том, что из-за нее хозяин теряет ясность решений.

— Очень удобно.

— Да.

— И ваш отец это допустил?

На этот раз он вскинул глаза резко.

— Нет.

— Но?

— Но он опоздал.

Два слова.

И в них — вся мужская трагедия мира.

Любил. Понимал. Хотел защитить. Опоздал.

Я стиснула пальцы на подлокотнике кресла.

— Что с ней сделали?

Арден долго смотрел на меня.

Как будто решал, можно ли это произнести так, чтобы не навсегда.

Потом тихо сказал:

— Ее выслали из Арденхолла под охраной. Официально — ради безопасности дома. Неофициально — чтобы лишить отца возможности выбирать ее.

Я побледнела.

Сама почувствовала.

— И?

— До границы она не доехала.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивает один уголек в камине.

— Ее убили, — сказала я.

Не спросила.

Поняла.

Он кивнул.

Один раз.

И этого хватило.

У меня что-то холодное и злое медленно расправилось внутри.

Не страх.

Не жалость.

Ярость.

На дом.

На совет.

На тех мужчин, которые всегда делают вид, будто убивают не людей, а неудобные обстоятельства.

— Ваш отец знал? — спросила я.

— Нет. Не сразу.

— А когда узнал?

Арден отвел взгляд.

— Было поздно.

— Он их наказал?

— Некоторых.

— Некоторых?

Я не скрыла отвращения.

Он выдержал его спокойно.

Слишком спокойно.

— Дом не любит правду о своих преступлениях, Алина.

— Дом много чего не любит.

— Да.

— И вы все еще хотите, чтобы я ему верила?

Он наклонился чуть вперед.

— Нет.

Я замерла.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты верила дому.

— Тогда кому?

Он смотрел в упор.

И эта прямота в нем всегда убивала лучше лжи.

— Мне.

Я коротко рассмеялась.

Почти зло.

— После всего, что я сегодня прочла, это звучит почти оскорбительно.

— Знаю.

— Но все равно говорите.

— Да.

Я поднялась.

Не резко.

Просто не могла больше сидеть.

Прошла к окну, остановилась, обняла себя руками.

Снаружи чернели башни и дальние скалы. Где-то внизу догорали редкие огни.

— Вот что самое страшное, — сказала я тихо. — Вы рассказываете мне это, и я все равно не могу просто отвернуться.

Он встал тоже.

Шагнул ближе, но не вплотную.

Оставил мне воздух.

Спасибо и на этом.

— Потому что ты не она, — сказал он.

— А если дом решит, что это не имеет значения?

— Тогда дом ошибется.

— Вы так уверены?

— Да.

Я повернулась.

— Ваш отец тоже был уверен?

Это было жестоко.

Я знала.

Но это был правильный вопрос.

Самый правильный.

Он выдержал его, даже не моргнув.

Только в глазах стало темнее.

— Да, — ответил он.

— И?

— Я не он.

— Все мужчины так говорят, пока не становится поздно.

Он подошел на шаг ближе.

— Я знаю, чем кончается промедление.

— Вы уже промедлили.

— Да.

— И это должно меня успокоить?

— Нет.

— Правильно.

Я снова отвернулась к окну.

Сердце билось тяжело.

Не от его близости даже.

От того, что все складывалось в одну слишком ясную линию.

Он, дом, прошлое, книга, Мирена, ее кровь на странице и я — следующая в слишком похожем положении.

— В книге было написано, что они захотят владеть не мной, а доступом к вам, — сказала я.

— Это правда.

— Тогда почему вы до сих пор держите меня так близко?

Он ответил сразу:

— Потому что далеко от меня тебя взять проще.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Логично.

Страшно.

И в этом весь он.

— А близко? — спросила я.

— Близко у них меньше шансов.

— У них — да. У меня?

Он помолчал.

Потом сказал:

— У тебя тоже.

— Не уверена.

— Я уверен.

— Снова слишком самонадеянно.

— Снова нет.

Я повернулась к нему.

— А что, если проблема не только в том, что меня могут у вас отнять? Что, если проблема в том, что, оставаясь рядом, я все сильнее становлюсь частью истории, которая уже однажды закончилась смертью?

Он смотрел долго.

Потом тихо ответил:

— Тогда мы меняем конец.

Я усмехнулась.

Горько.

— Как легко вы это сказали.

— Не легко.

— Тогда почему звучит так, будто вы уже все решили?

Он подошел еще ближе.

Теперь между нами оставался один шаг.

Опасное расстояние.

После вчерашней ночи — особенно.

— Потому что в одном ты права, — сказал он. — История уже пытается повториться.

— И?

— И я не собираюсь снова дать дому выбрать за меня женщину, которая…

Он замолчал.

Слишком поздно.

Я уже услышала.

— Которая что? — спросила я тихо.

Он опустил глаза на мое лицо.

— Которая мне нужна.

Не люблю такие слова.

Они слишком сильные, чтобы ими играть, и слишком честные, чтобы ими защищаться.

Я почувствовала, как внутри что-то мягко и страшно сдвинулось.

— Арден…

— Нет, дай договорить.

Это было сказано негромко.

Но впервые — не как приказ.

Как просьба, которую он не умеет делать мягче.

Я кивнула.

— Я не могу обещать тебе безопасность в этом доме, — сказал он. — Не могу обещать, что совет перестанет искать пути. Что Лиара смирится. Что Илда не продолжит вмешиваться. Что дом не покажет зубы.

— Очень романтично.

— Я не закончил.

Я вскинула брови.

— Простите.

— Но я могу обещать другое.

— Например?

Его взгляд не дрогнул.

— Что больше не стану делать вид, будто ты для меня только кухня, только дар или только удобный выход.

Вот.

Вот она, правда.

Наконец не обернутая долгом.

Не прикрытая советом.

Не отложенная на «потом».

Я смотрела на него и понимала: нужно бы испугаться сильнее. Нужно бы вспомнить кровь на печати, Мирену, слова Илды, все предупреждения.

Но вместо этого сердце делало ровно ту глупость, которой я от него и ждала.

Оно верило.

— Это все очень плохо, — сказала я почти шепотом.

— Да.

— И вы вообще не помогаете.

— Знаю.

— И я все еще не уверена, что не надо бежать.

Он чуть наклонил голову.

— Тогда почему не бежишь?

Я рассмеялась тихо.

Почти устало.

— Потому что я, кажется, тоже опоздала.

Он замер.

Всего на секунду.

Но этого хватило.

И в следующую секунду он уже стоял совсем близко.

Так близко, что я чувствовала жар его кожи сквозь воздух.

Он не касался.

Ждал.

После вчерашнего — ждал.

И именно это добивало окончательно.

— Скажи мне одну вещь, — произнесла я.

— Какую?

— Если бы книги не было, если бы Мирены не было, если бы ваш дом не стоял над нами, как нож… вы бы все равно выбрали меня?

Он ответил сразу.

Без паузы.

Без колебания.

— Да.

И это было так просто, что почти невозможно.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и тихо сказала:

— Вот поэтому все и так плохо.

Он усмехнулся.

Почти безнадежно.

— Да.

А потом коснулся моего лица — медленно, как будто уже знал, что теперь я не отступлю.

И я не отступила.

Поцелуй в этот раз был не таким, как у печи.

Не вспышкой.

Не срывом.

Не огнем, рванувшим наружу.

Он был медленнее.

Глубже.

И от этого опаснее.

Потому что в нем уже не было оправдания моментом.

Только выбор.

Я обхватила его за шею, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как он держит себя даже сейчас — крепко, почти болезненно, будто все еще не до конца верит, что может позволить себе это.

Когда он отстранился, дыхание у нас обоих было сбито.

— Вот теперь, — сказала я тихо, — у нас совсем большие проблемы.

— Да.

— И вы все еще так спокойно это признаете.

— Потому что с тобой это впервые не звучит как приговор.

Я посмотрела на него.

Потом выдохнула:

— Не говорите таких вещей, если хотите, чтобы я хоть иногда сохраняла голову.

— Уже поздно.

Я улыбнулась.

Невольно.

Слишком живо для такого разговора.

— Вы ужасный человек.

— Я знаю.

— И все равно мне почему-то легче, когда вы рядом.

Он замер.

Потом лбом коснулся моего виска.

— Мне тоже.

Эта тихая, страшная простота между нами длилась всего несколько секунд.

А потом в дверь постучали.

Резко.

Слишком вовремя, чтобы быть случайностью.

Мы оба отстранились мгновенно.

Лица собраны, дыхание еще нет.

— Войдите, — сказал Арден.

На пороге появился стражник.

Побледневший.

— Милорд. В западном крыле… нашли знак.

Я почувствовала, как Арден весь собрался.

Мгновенно.

Будто человека у окна только что сменил хозяин дома.

— Какой?

— На стене у служебной лестницы. Кровью.

У меня похолодели руки.

Арден тоже посмотрел на меня.

И я уже знала, что скажет стражник, еще до того, как он открыл рот.

— Это метка старого внутреннего суда дома, милорд. Знак для тех, кого признают угрозой крови.

Тишина ударила сильнее крика.

Арден спросил очень спокойно:

— Кого именно?

Стражник сглотнул.

— Рядом приписка. Одно слово.

Я даже не поняла, что встала ближе к Ардену.

Поняла только по тому, как напряглась его рука рядом с моей.

— Какое? — спросил он.

Стражник опустил взгляд.

—Кухарка.

И вот после этого стало окончательно ясно:

Мирена больше не была просто прошлым.

Ее история уже поднялась за нами из пепла.