Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 17. Поцелуй, похожий на приказ

После слов Марты воздух в комнате стал колючим.

Я не сразу поняла, что перестала дышать нормально. Только стояла у окна, глядя в темноту за стеклом, и чувствовала, как все внутри медленно, холодно собирается в один тугой узел.

Серая лента. Обугленная кость. Записка.

Тот, кто оставил это под моей дверью, не просто хотел напугать.

Он хотел, чтобы я поняла: история Мирены для него не старая легенда. Это инструкция.

Арден среагировал первым.

Разумеется.

— Где это сейчас? — спросил он.

— У меня, — ответила Марта. — Я не дала никому трогать.

— Никому — это кому?

— Всем, у кого хватило бы ума или его отсутствия полезть руками.

Он коротко кивнул.

— Хорошо. Отнесешь мне.

Я резко повернулась.

— Нет.

Они оба посмотрели на меня.

— Что значит нет? — тихо спросил Арден.

— Это значит, что я тоже хочу это увидеть.

— Не сейчас.

— Конечно. Снова.

— Алина.

— Нет. Под моей дверью оставили угрозу. Не под вашей. Под моей. И я устала слышать о собственной опасности только в пересказе.

Марта молчала, но я видела по лицу: в этот раз она на моей стороне.

Не эмоционально.

По делу.

Потому что в доме, где женщину хотят сломать по образцу прошлого, скрывать от нее саму форму удара уже бессмысленно.

Арден подошел ближе.

— Ты увидишь.

— Когда?

— Сейчас.

Я прищурилась.

— Так быстро сдались?

— Не сдался. Выбрал меньшее зло.

— Это у вас уже почти язык любви.

Уголок его рта дернулся.

Не к месту.

Не ко времени.

Но я заметила.

И, к сожалению, это немного меня успокоило.

— Марта, принеси, — сказал он.

Она кивнула и вышла.

Мы остались вдвоем.

Опять.

Слишком часто в последнее время мы оставались вдвоем после очередной угрозы, чужого взгляда или правды, сказанной не вовремя.

Я стояла у окна, он — в двух шагах от меня, и между нами была та самая плотная тишина, которая уже давно не означала пустоту.

Скорее наоборот.

Слишком много того, что не хотелось бы чувствовать именно сейчас.

— Вы понимаете, что это уже не просто предупреждение? — спросила я.

— Да.

— Это вызов.

— Да.

— И он адресован не только мне.

Он посмотрел прямо.

— Нам обоим.

Я медленно выдохнула.

— Вот этого я и боялась.

— А я — нет.

Я вскинула глаза.

— Нет?

— Нет.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— Арден, нас буквально ведут по следам женщины, которую ваш дом не спас.

— Именно поэтому я больше не позволю никому решать за меня, что с тобой делать.

Это было сказано так ровно, так твердо, что у меня снова сжалось под ребрами.

Проклятье.

Как же не вовремя он умел звучать так, будто за ним и правда можно встать спиной к чужим ножам.

— Вы говорите это так, будто мне должно стать легче, — сказала я тише.

— А стало?

Я не ответила сразу.

Потому что да.

Стало.

Совсем немного.

И меня это злило.

— Не люблю, когда вы оказываетесь правы.

— У тебя тяжелая жизнь.

— Это точно.

Дверь открылась.

Вернулась Марта.

В руках у нее был небольшой темный сверток, завернутый в грубую ткань.

Она подошла к столу и развернула его без лишних церемоний.

Серая лента.

Короткая, узкая, явно отрезанная от какого-то дешевого женского платья или нижней подкладки.

Обугленная кость — тонкая, почти птичья.

И записка.

Бумага грубая, чернила темные, буквы неровные.

Я прочла сразу:

Вторая не доедет дальше первой.

Несколько секунд я просто смотрела на эти слова.

Не моргая.

Не двигаясь.

А потом очень спокойно спросила:

— Мирену тоже так предупреждали?

Ответила не Марта.

Арден.

— Да.

Я подняла на него взгляд.

— Откуда вы знаете?

— Илда рассказала. После того как ты ушла из архивного крыла.

Я коротко кивнула.

Конечно.

Значит, все уже закрутилось быстрее, чем я думала.

— А эта лента? — спросила я.

Марта взяла ее двумя пальцами.

— Старый женский знак внутренней травли.

— Как это звучит мерзко.

— Так и есть, — сухо ответила она. — Обычно такое подкидывали тем, кого в доме хотели сделать чужой среди своих женщин.

— То есть мне еще и местный кружок обиженных ведьм достался.

— Не ведьм, — сказал Арден.

Я перевела на него взгляд.

— А кого?

— Тех, кто действует внутри дома, но не всегда из прямого приказа.

— Прекрасно. Значит, охота у нас коллективная.

Он не улыбнулся.

Правильно.

Потому что мне самой от собственной язвительности уже становилось тошно.

Я коснулась пальцем края записки.

Не текста. Просто бумаги.

— Это писал кто-то, кто знает, как закончилась история Мирены.

— Да.

— И кто хочет, чтобы я тоже это знала.

— Да.

— И чтобы знали вы.

Он помолчал.

Потом тихо ответил:

— Да.

Марта сложила руки на груди.

— Значит, кто-то внутри дома решил проверить, насколько далеко вы оба уже зашли.

Я подняла голову.

— «Оба»?

— Не делай вид, будто не поняла.

— Я не делаю.

— Вот и хорошо.

Она посмотрела на Ардена.

— Чем больше дом видит, что девочка вам не просто полезна, тем хуже будет.

Девочка.

Раньше от Марты меня бы это взбесило.

Сейчас — нет.

Потому что в ее голосе не было снисхождения.

Только злость на дом и почти злую заботу.

— Я знаю, — сказал Арден.

— А раз знаете, — отрезала она, — перестаньте уже надеяться, что угрозы ограничатся стенами и записками.

Он посмотрел на нее тяжело.

— Ты думаешь, я надеюсь?

— Думаю, вы все еще считаете, что успеете.

Тишина в комнате стала почти болезненной.

Я перевела взгляд с одного на другого.

И вдруг ясно поняла: Марта не просто давно служит в этом доме.

Она слишком много видела.

В том числе, возможно, и первую историю.

— Вы были здесь тогда? — спросила я.

Марта замерла.

Совсем чуть-чуть.

Но достаточно.

— Да, — сказала она.

— И?

— И я была младше, глупее и не имела права голоса.

— А сейчас?

Она бросила короткий взгляд на сверток.

Потом на меня.

— А сейчас, если кто-то решит, что может тихо повторить старое, я лично выдерну ему язык через горло.

Я невольно выдохнула.

— Знаете, это самая теплая вещь, которую вы мне когда-либо говорили.

— Не привыкай.

— Даже не собиралась.

Арден взял записку.

Поднес ближе к свету.

— Бумага из внутренних запасов.

— Конечно, — сказала я. — Почему бы беде не быть еще и домашнего производства.

— Чернила обычные. Почерк нарочно сломан.

— Чтобы не узнать.

— Да.

Он положил бумагу обратно.

— Но запах…

Я нахмурилась.

— Что?

Он снова взял лист и чуть сжал пальцами.

— Дымная смола.

Марта сразу подняла голову.

— Из старых хранилищ?

— Или из нижних мастерских.

Я стиснула зубы.

Замок, казалось, раскрывался не как дом, а как многоэтажная ловушка, где у каждого крыла свой способ убить тихо.

— И что теперь? — спросила я.

Арден посмотрел прямо.

— Теперь ты переезжаешь.

Я уставилась на него.

— Что?

— Сегодня.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Алина.

— Нет, Арден.

Я шагнула вперед.

— Только не начинайте это снова.

— Я уже начал.

— Я не собираюсь спать у вас под дверью, как редкая кастрюля, за которой нужен особый присмотр.

— Не под дверью.

— Великолепно. Уже облегчение.

— В смежных комнатах верхнего крыла.

Я молча смотрела на него.

Потом медленно сказала:

— Вы сошли с ума.

— Возможно.

— Нет, правда. То есть угрозы становятся конкретнее, и ваш вывод — поселить меня еще ближе к себе?

— Да.

— Это плохой план.

— Это единственный быстрый.

— А если вся проблема именно в том, что я слишком близко к вам?

Он сделал шаг ко мне.

Медленно.

И это было хуже любого резкого движения.

— Уже поздно отодвигать тебя как решение, — сказал он тихо.

— Потому что?

— Потому что это уже не решение. Это ложь.

Я замолчала.

Проклятье.

Снова.

Опять.

Каждый раз, когда я была готова вцепиться в его очередной приказ, он умудрялся сказать что-то, от чего спор терял ровные края.

— Это ужасно неудобный способ спорить, — пробормотала я.

— Знаю.

— Нет, не знаете. Вы сражаетесь честностью, когда другие хотя бы дают шанс на красивую ссору.

— У нас давно нет шанса на красивое.

— Вот тут, к сожалению, соглашусь.

Марта посмотрела на нас обоих с таким выражением, будто видела не романтическое напряжение, а двух взрослых идиотов на краю очередной пропасти.

— Я оставлю вас, — сказала она.

— Не надо, — отозвалась я автоматически.

Она прищурилась.

— Почему?

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что не нашла ответа, который не звучал бы так, будто я уже сама не доверяю тому, что между нами происходит.

Арден тоже молчал.

И Марта поняла все без слов.

Как обычно.

— Вот именно, — буркнула она. — Через четверть часа приду с людьми за вещами.

И вышла.

Дверь закрылась.

Снова.

Тишина.

Снова.

Слишком много у нас было этих «снова».

Я подошла к столу, взяла серую ленту, посмотрела на нее и положила обратно.

— Значит, смежные комнаты.

— Да.

— Чтобы вы могли контролировать каждый мой вдох?

— Чтобы никто не подошел к тебе незамеченным.

— Вы всегда так переводите все страшное в логистику?

Он подошел с другой стороны стола.

— Иногда это помогает не сорваться.

Я вскинула глаза.

— А сейчас помогает?

— Уже нет.

Вот.

Вот он.

Момент, когда разговор снова становился опасным не только из-за угрозы на столе.

Я это почувствовала сразу.

По голосу.

По тому, как он стоял.

По взгляду, который задержался на мне дольше, чем следовало бы в комнате с чужой костью и запиской на столе.

— Арден…

— Что?

— Не смотрите так.

— Как?

— Будто у нас сейчас есть время не только на страх.

Он чуть наклонил голову.

— А у нас нет?

— Нет.

— Почему?

— Потому что кто-то буквально написал мне будущее на бумажке.

— И поэтому я должен делать вид, будто не хочу тебя касаться?

У меня мгновенно сбилось дыхание.

Он это заметил.

Конечно заметил.

Проклятье.

— Вы невозможны, — сказала я тихо.

— Да.

— И выбрали самый ужасный момент, чтобы говорить такие вещи.

— Нет. Самый честный.

Я отвела взгляд.

Потому что если продолжу смотреть, либо ударю его, либо поцелую.

И оба варианта сейчас были слишком правдоподобны.

— Я боюсь, — сказала я вдруг.

Не собиралась.

Но сказала.

Он замер.

По-настоящему.

— Я знаю.

— Нет. Не этого.

Я подняла глаза снова.

— Я боюсь не только дома. Не только того, что меня попытаются убрать как Мирену. Я боюсь, что если мы сейчас еще сильнее запутаемся друг в друге, у них будет не просто рычаг. У них будет карта всей игры.

Он смотрел долго.

А потом очень тихо произнес:

— Уже есть.

Я почти рассмеялась.

От безысходности.

— Замечательно.

— Но это не значит, что я отступлю.

— А если я попрошу?

Он помолчал.

И именно эта пауза убила меня куда сильнее, чем любой красивый ответ.

Потому что она была честной.

Тяжелой.

Настоящей.

— Не проси, — сказал он наконец.

Слишком тихо.

Слишком близко.

Слишком как человек, который и правда не уверен, что сможет.

Я медленно подошла к нему.

Сама.

Зачем — уже не спрашивала.

Потому что ответ знала.

У нас обоих в последнее время было слишком много причин отступить и ни одной реальной попытки это сделать.

— Видите? — сказала я почти шепотом. — Вот поэтому ваш поцелуй вчера был похож на приказ.

В его глазах мелькнуло что-то темное.

Почти больное.

— Я спрашивал.

— Да.

— И ты ответила.

— Да.

— Тогда при чем здесь приказ?

Я остановилась совсем близко.

— Потому что вы целовали меня так, будто уже слишком долго запрещали себе это. И когда наконец позволили — это было не нежно. Это было… неизбежно.

Он выдохнул.

Медленно.

Как будто мои слова попали слишком точно.

— А сегодня? — спросил он.

— Что сегодня?

— Если я поцелую тебя сейчас, это тоже будет похоже на приказ?

Я не сразу нашла ответ.

Потому что в комнате все еще лежала записка с угрозой, за дверью ходили его люди, дом дышал в спину старыми страхами — а между нами все равно росло то самое опасное, неправильное притяжение, которое уже давно было сильнее здравого смысла.

— Нет, — сказала я наконец. — Сегодня это будет похоже на очень плохое решение.

Он чуть усмехнулся.

— Уже лучше.

— Не уверена.

— Я тоже.

И все равно наклонился.

На этот раз поцелуй действительно был другим.

Не как у пылающей печи.

Не вспышка, не голодная резкость.

Медленнее.

Тише.

Но от этого не легче.

Скорее наоборот.

Потому что в таком поцелуе невозможно спрятаться за жар, страх или срыв.

Только за правду.

А правда у нас обоих была уже слишком далеко от удобного.

Я коснулась его плеч, потом шеи, и на секунду мне показалось, что весь этот чертов дом отступил куда-то очень далеко.

Нет совета.

Нет Лиары.

Нет Мирены.

Нет записок.

Только он.

Только я.

И именно поэтому, когда он отстранился, я почувствовала почти злость.

На реальность.

На время.

На то, что нам не дали хотя бы несколько минут без угроз.

Он прижался лбом к моему виску.

Дышал тяжело.

Как и я.

— Это тоже плохое решение? — спросил он тихо.

— Да.

— Жалеешь?

— Нет.

Он коротко прикрыл глаза.

И я вдруг поняла, что именно сейчас он выглядит не как лорд-дракон, не как хозяин замка, не как мужчина, привыкший побеждать.

А как человек, который слишком давно держал все в себе и только теперь позволил себе хоть что-то не контролировать.

Это было страшно почти так же, как красиво.

— Тогда собирай вещи, — сказал он.

Я тихо рассмеялась.

— Вот. Опять. Все испортить приказом — это у вас дар?

— Это защита.

— Это характер.

— Тоже.

— Невыносимый человек.

— Да.

— И все же…

Я коснулась его щеки пальцами.

Очень коротко.

Почти невесомо.

— И все же я пойду.

Он открыл глаза и посмотрел так, что у меня снова что-то мягко сжалось под ребрами.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я делаю это ради собственного выживания.

— Конечно.

— И перестаньте так смотреть, будто вам смешно.

— Мне не смешно.

— Тогда еще хуже.

Через четверть часа Марта действительно пришла с двумя служанками.

Мой переезд занял смешно мало времени.

Платья, книги, гребень, пару мелочей — и все.

Удивительно, как быстро можно перенести жизнь женщины из одной комнаты в другую, если весь дом уже решил, что ей здесь не принадлежит ничего, кроме опасности.

Смежные комнаты верхнего крыла оказались ближе, чем я думала.

Моя — чуть меньше прежней, но теплее, под охраной, с отдельной дверью в маленькую проходную гостиную.

За ней — уже его покои.

То есть даже воздух между нами теперь становился общим.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Когда служанки ушли, Марта задержалась.

Оглядела комнату.

Меня.

Сложенные вещи.

И только потом сказала:

— Ну что, довольна?

— Вы издеваетесь?

— Нет. Проверяю.

— Тогда проверка не пройдена.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что еще не отупела от чувств.

Я фыркнула.

— А вы прямо сегодня решили меня добить мудростью.

— У меня настроение подходящее.

Она подошла ближе и вдруг очень серьезно добавила:

— Слушай внимательно. После сегодняшнего ты для дома уже не просто неудобство. Ты — повторение. А повторений здесь боятся сильнее, чем новых бед.

— Спасибо. Я и сама почти догадалась.

— Не ерничай. Я серьезно.

— Я тоже.

Марта помолчала.

Потом совсем тихо произнесла:

— Когда началась история Мирены, все сначала думали, что это просто очередная прихоть хозяина. Потом — что полезная находка. Потом — что угроза. Не дай им дойти до третьего без боя.

Я смотрела на нее и понимала: это, наверное, самое близкое к настоящей поддержке, что она вообще умеет.

— Постараюсь, — сказала я.

— Нет. Не постараешься.

Она ткнула пальцем мне в грудь.

— Выживешь.

После этого развернулась и ушла.

Я осталась одна в новой комнате.

За стеной — Арден.

Совсем рядом.

За дверью — его люди.

Где-то в доме — те, кто уже пишет мне судьбу кровью на стенах.

Я подошла к окну, открыла ставню и вдохнула холодный воздух ночи.

Он пах дымом, камнем и дальними елями.

И еще — переменой.

Такой, после которой обратно не бывает.

Я уже собиралась закрыть окно, когда в проходной гостиной тихо скрипнула дверь.

Не моя.

Соседняя.

Я замерла.

Шаги.

Остановились за тонкой перегородкой.

Потом раздался его голос.

Тихий.

Почти у самого дерева:

— Ты спишь?

Я невольно усмехнулась.

— Нет.

Пауза.

— Хорошо.

— Это все?

— Пока да.

— Удивительно.

— Не привыкай.

Я покачала головой.

Конечно.

Даже через стену он умудрялся оставаться собой.

— Арден.

— Что?

— Эта близость… она ведь сводит вас с ума не меньше, чем меня, да?

Несколько секунд в ответ была только тишина.

Потом:

— Да.

Вот и все.

Просто да.

И от этого внезапно стало легче, чем от любых клятв.

Потому что в доме, где столько лжи, иногда достаточно одного честного согласия через стену.

Я легла поздно.

Долго смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам за соседней дверью.

Редкие шаги.

Шорох ткани.

Потом тишина.

Он был рядом.

Слишком близко к сердцу.

Слишком близко ко мне.

И в этом было уже не только чувство.

В этом была война, которую мы, кажется, окончательно приняли, даже не успев придумать, как ее выигрывать.