Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 19. Отравленное угощение

После того поцелуя в малой столовой мне хотелось сразу две вещи: либо ударить Ардена за то, что он снова сделал все слишком сильно и слишком не вовремя, либо вцепиться в него еще крепче и не отпускать, пока весь этот проклятый дом не развалится к черту.

К счастью или к несчастью, ни на то, ни на другое времени у нас уже не было.

Арден ушел сразу, как только Марта сообщила про новый след под западной аркой. Я осталась в комнате с ней, запахом отравленного соуса и своим бешено бьющимся сердцем.

Очень достойная картина.

Особенно для женщины, которую уже начали подозревать в покушении на хозяина замка.

— Ну и что мне теперь делать? — спросила я, все еще глядя в сторону двери, за которой исчез Арден.

— Жить, — сухо ответила Марта.

— Прекрасный совет. Легкий, удобный, почти праздничный.

— Не ерничай. Я серьезно.

Она подошла к столу, взяла соусник двумя пальцами и внимательно осмотрела его так, словно могла взглядом вытащить из серебра имя того, кто его подменил.

— На кухне уже пошло? — спросила я.

— Да.

— Быстро.

— В Арденхолле яд остывает медленнее сплетен.

Я устало потерла виски.

— И кто начал?

— Пока не знаю.

— Удивительно. Сегодня это прямо любимый ответ дня.

Марта посмотрела на меня исподлобья.

— Не любишь, когда теряешь контроль?

Я невесело усмехнулась.

— В моем мире это называлось нормальной осторожностью.

— В нашем мире тоже. Просто не всем ее оставляют.

Я подошла к окну, уперлась ладонями в холодный камень под подоконником и закрыла глаза.

Слишком много за один вечер.

Подмена соуса.

Рейвен.

Его взгляд, когда Арден встал на мою сторону.

Поцелуй, после которого у меня еще губы горели.

И теперь слух, что я слишком вовремя заметила отраву.

Чудесно.

Просто чудесно.

Кухарка, у которой и правда слишком быстрые руки и слишком острые глаза. Какая удобная подозреваемая.

— Он же понимает, что этим только сильнее меня подставляет? — спросила я тихо.

— Чем именно?

— Тем, как открыто защищает.

Марта молчала пару секунд.

Потом сказала:

— Понимает.

— И все равно делает.

— Да.

— Удивительно.

— Нет.

Я повернулась к ней.

— Серьезно?

Она пожала плечом.

— Мужчины вроде него редко делают что-то наполовину, когда уже решились.

— Очень воодушевляет.

— А я и не воодушевляю. Я предупреждаю.

Она поставила соусник обратно.

— Иди к себе. Еду сегодня никто уже есть не будет, а тебя еще до ночи попытаются сделать либо ведьмой, либо соблазнительницей, либо отравительницей. Лучше переждать в комнате.

— Спасибо. Умеете поддержать.

— Зато честно.

— Ненавижу, когда вы все такие честные.

— И все равно слушаешь.

— К сожалению.

В смежные комнаты я возвращалась одна.

Коридоры были тихими, но не пустыми. Слишком многие уже что-то знали, слишком многие не знали подробностей и потому смотрели еще внимательнее. Я чувствовала эти взгляды кожей. Из-за закрытых дверей. Из-за углов. Из-за слишком длинных поклонов служанок и слишком коротких пауз у стражников.

В доме, где хозяина чуть не отравили за столом, тишина всегда бывает липкой.

Она не успокаивает.

Она выжидает.

У самой двери меня уже ждал Томас.

Лицо бледное, глаза круглые, будто он лично видел конец света, но пока не понял, сообщать ли о нем по всем этажам.

— Ты живая, — выдохнул он.

— Пока да. А у тебя вид, будто ты на меня уже свечку поставил.

— Я не ставил! Просто… там внизу все говорят…

— Конечно, говорят. И что именно?

Он замялся.

— Разное.

— Томас.

— Ну… что ты спасла милорда.

Я кивнула.

— Так.

— И что ты сама это подстроила, чтобы потом спасти.

Я закрыла глаза.

Очень медленно.

— Прекрасно. Отлично. Просто идеально.

— Я не верю, — выпалил он быстро. — Ну то есть я же видел… ты не такая…

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Спасибо. Никогда еще репутация не держалась на таком хрупком «ну ты не такая».

Он смутился.

— Я просто хотел…

— Знаю.

Я открыла дверь.

Потом обернулась.

— А еще что говорят?

Томас оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Что милорд теперь точно сделает из тебя свою слабость.

У меня неприятно похолодело под ребрами.

— Прекрасно. А это уже кто придумал?

— Не знаю. Но это повторяют.

— Конечно. Почему бы и нет.

Я вошла в комнату и закрыла дверь.

Внутри оказалось неожиданно темно и спокойно.

Будто эта комната еще не знала, что меня уже начали судить за ужином, который я же и спасла.

Я села на край кровати и только теперь позволила себе медленно выдохнуть.

Пальцы дрожали.

Не от страха.

От перенапряжения.

От злости.

От того, что мне снова навязывали роль, которую я не выбирала: слишком важная, слишком близкая, слишком вовремя заметившая яд.

Очень знакомая женская участь — стать подозрительной ровно в ту секунду, когда оказываешься полезнее, чем удобно окружающим.

Я не знаю, сколько просидела так, уставившись в пол.

Может, десять минут.

Может, полчаса.

Время в Арденхолле вообще любило ломаться именно в плохие дни.

Стук в дверь выдернул меня резко.

Не в ту, что выходила в коридор.

В смежную.

Со стороны проходной гостиной.

Я подняла голову и сразу поняла, кто это.

Конечно.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась.

Арден вошел быстро, почти беззвучно, и сразу закрыл за собой.

На нем уже не было того тихого, почти опасно живого выражения, с которым он целовал меня в столовой.

Сейчас это был хозяин дома.

Собранный. Холодный. Слишком спокойный.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Что случилось? — спросила я, прежде чем он успел заговорить.

Он подошел ближе.

— Они собирают внутренний суд.

У меня по спине прошел холод.

— Что?

— Формально — проверку после покушения.

— Неформально?

— Тебя хотят сделать центром обвинения.

Я встала.

Медленно.

Очень медленно.

Потому что если бы вскочила резко, могла бы либо засмеяться, либо швырнуть в стену первый попавшийся предмет.

— Конечно, — сказала я. — Просто прекрасно. А зачем вообще мелочиться?

Он смотрел прямо.

— Алина…

— Нет, подождите. Давайте я сама угадаю. Удобно: новая женщина в замке, слишком быстро приблизилась, готовит еду лично, заметила яд до того, как кто-то успел попробовать, и теперь вуаля — не спасительница, а организатор с красивым алиби.

— Да.

Я коротко рассмеялась.

Безрадостно.

— У вас удивительно честный вечер.

— У меня нет времени врать.

— А у меня, видимо, нет времени жить спокойно.

Он сделал шаг ко мне.

— Я не позволю.

— Что именно? Суд?

— Чтобы тебя признали виновной.

— А если им и не нужна вина? Если им нужен только повод поставить меня под удар официально?

Он молчал.

И это было уже ответом.

Я почувствовала, как внутри все медленно собирается в жесткую, ледяную ясность.

Вот и все.

Старый узор повторялся.

Только раньше на нем было имя Мирены.

Теперь — мое.

— Кто собирает этот ваш суд? — спросила я.

— Илда настояла на том, чтобы процедура была открытой только для внутреннего круга. Эсвальда там не будет.

Я прищурилась.

— Илда? Она же вроде не на стороне дома в чистом виде.

— Она на стороне выживания дома.

— То есть опять не моей.

— Не совсем.

— Очень утешает.

Он провел ладонью по лицу.

На секунду в нем мелькнула усталость.

Живая. Почти человеческая.

— Я пытаюсь удержать сразу слишком многое.

— Вот это я уже вижу.

— И?

— И мне это не нравится.

— Мне тоже.

Я вскинула подбородок.

— Тогда давайте без красивых слов. Если завтра они будут меня судить, что у меня есть?

Он ответил сразу:

— Я.

Вот после этой фразы я несколько секунд просто молчала.

Потому что это было слишком.

Слишком правильно.

Слишком опасно.

Слишком мало и слишком много одновременно.

— А если вас не хватит? — спросила я тихо.

Он подошел ближе.

— Хватит.

— Ваш отец тоже, наверное, так думал.

Удар пришелся точно.

Я увидела, как его взгляд потемнел.

Но он не отступил.

— Да.

— И?

— И я не дам повторить его ошибку.

— А если дом решит, что это уже не ваша ошибка, а моя вина?

Он сделал еще шаг.

Теперь между нами осталось совсем немного воздуха.

— Тогда дом впервые узнает, чего стоит мое имя, когда я больше не берегу его для чужого удобства.

У меня перехватило дыхание.

Проклятье.

Вот за такие фразы я и ненавидела его больше всего.

Они были слишком сильными, чтобы их не слышать, и слишком честными, чтобы закрыться от них привычной злостью.

— Не говорите так, — выдохнула я.

— Почему?

— Потому что я вам поверю.

Он смотрел долго.

Потом очень тихо сказал:

— Уже поверила.

Я отвела взгляд.

Потому что да.

К сожалению.

Уже.

В дверь из коридора постучали.

Коротко. Деловито.

Мы оба мгновенно отступили друг от друга, как люди, которых реальность застала за чем-то слишком живым.

Арден открыл сам.

На пороге стояла Марта.

Лицо каменное.

— Милорд. Их уже трое.

— Кто?

— Илда, Хоран и старший архивариус. Говорят, ждут вас в нижней малой зале для опроса слуг и тех, кто был связан с подачей.

Я коротко прикрыла глаза.

Началось.

— А меня, значит, позовут чуть позже? — спросила я.

Марта посмотрела на меня.

— Нет. Сразу.

Я рассмеялась.

Тихо. Горько.

— Какое уважение к новой кухарке.

— Не начинай, — буркнула она.

— А у меня уже почти привычка.

Арден повернулся ко мне.

— Ты пойдешь со мной.

— Как трогательно.

— Я серьезно.

— А я, по-вашему, нет?

Он выдержал мой взгляд.

— Алина. Сейчас не время.

— Вот это вы очень любите говорить, когда время как раз самое.

Марта тяжело вздохнула.

— Девочка. Соберись.

Я перевела взгляд на нее.

— Удивительно. Меня только что официально потащат объяснять, почему я не отравляла человека, которого сама же спасла, а вы все еще думаете, что я сейчас развалюсь от эмоций?

— Нет, — сказала Марта. — Я думаю, ты развалишь им зал, если не соберешься.

Я замолчала.

Потому что это было уже ближе к правде.

Сборы заняли пять минут.

Я умылась ледяной водой, переплела волосы туже и сменила платье на самое простое темное, какое только нашлось.

Без украшений.

Без мягкости.

Если меня уже решили судить как кухарку, выглядеть я буду именно так — не дам ни одной твари в этом доме использовать против меня лишнюю складку ткани.

Когда я вышла в проходную гостиную, Арден уже ждал.

И вот тут я поняла кое-что еще.

Он тоже подготовился.

Не одеждой — он и так был собран.

Лицом.

Взглядом.

Тем, как стоял.

Не рядом со мной.

Немного впереди.

Будто уже заранее закрывал собой.

Это меня взбесило почти так же сильно, как успокоило.

— Не надо, — сказала я тихо.

Он понял сразу.

— Чего?

— Становиться между мной и всеми так, будто я сама не могу говорить.

— Ты можешь.

— Тогда не отбирайте это у меня.

Он смотрел пару секунд.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— И не перебивайте, если они начнут.

— Алина.

— Нет. Правда.

Я подошла ближе.

— Я не хочу, чтобы меня спасали как беспомощную. Если вы хотите встать на мою сторону, дайте мне сначала быть на своей.

Это была, наверное, самая важная вещь, которую я могла сказать перед этим проклятым судом.

И, к моему удивлению, он услышал.

Не сразу.

Но услышал.

— Хорошо, — повторил он.

— На этот раз звучит почти по-настоящему.

— Потому что по-настоящему.

— Чудо.

— Не привыкай.

— Даже не собиралась.

Нижняя малая зала оказалась похожа не на суд, а на плохую имитацию справедливости.

Длинный стол.

Несколько стульев.

Свечи в тяжелых подсвечниках.

Камин, который топили скорее ради символа, чем ради тепла.

И люди.

Илда у торца стола.

Старший архивариус — сухой, узкоплечий мужчина с чернильными пальцами и лицом, будто он с рождения не доверял никому, кто умеет улыбаться.

Хоран — неожиданно для меня — по правую руку, молчаливый и мрачный.

Еще двое стражников у стены.

И несколько слуг в стороне.

Слишком много глаз.

Слишком мало воздуха.

Когда мы вошли, все подняли головы.

Никто не встал.

Кроме Хорана.

Он встал.

На секунду.

Коротко поклонился Ардену и мне… просто кивнул.

И этим кивком почему-то сделал для меня больше, чем многие красивые речи.

Потому что это было не уважение по чину.

Это было признание присутствия.

Моего.

Как человека.

— Начнем? — спросила Илда.

Ее голос был спокойным.

Почти сухим.

Но я уже знала: это не отсутствие эмоций. Это способ не дать никому увидеть, как много она считает вперед.

Арден сел.

Я — рядом, а не позади.

Пусть давятся.

Пусть видят.

В этот момент мне уже было почти все равно.

Если они и так решили сделать меня центром, я хотя бы не буду изображать из себя тень.

— Формально, — сказал архивариус, разворачивая лист, — мы рассматриваем обстоятельства попытки отравления малого стола, поданного милорду и внутреннему кругу. Также — факты подмены соуса после выхода из кухни, прежние угрозы и возможность внутреннего сговора.

— Формально, — тихо сказала я, — звучит почти прилично.

Илда подняла на меня взгляд.

— Не трать остроты на вступление.

— Не обещаю.

Арден, к счастью, промолчал.

Сдержался.

Хорошо.

Потому что если бы сейчас начал меня одергивать, я бы, вероятно, встала и ушла еще до допроса.

Архивариус откашлялся.

— Первой говорит кухарка, обнаружившая подмену.

Я скрестила руки на груди.

— У нее даже имя есть.

— Алина, — нехотя поправился он.

— Уже лучше.

Илда не дрогнула.

Хоран, кажется, едва заметно шевельнул уголком рта.

Хотя, возможно, мне показалось.

— Рассказывайте, — сказал архивариус.

Я рассказала.

Четко.

Без истерики.

Без украшений.

Когда готовили соус. Как я его проверяла. Как расставляла блюда. Почему заметила смещение на столе. Какой запах почувствовала. Как поняла, что это не мой соус.

Когда я закончила, в зале повисла тишина.

Нормальная реакция на правду — всегда пауза.

Нормальная реакция на ложь — вопросы.

Я это знала еще со своего мира.

— И вы хотите сказать, — начал архивариус, — что заметили подмену только по расположению соусника?

— И по запаху.

— При свечах?

— У меня есть нос. Удивительно, правда?

— Не дерзите.

— Тогда не задавайте вопросы так, будто хотите услышать не ответ, а удобную для себя дыру.

Он поджал губы.

Илда не вмешалась.

Пока.

— Почему именно вы обратили внимание, а не кто-то другой? — спросил он.

Вот.

Вот оно.

Началось.

Я медленно перевела взгляд на Ардена.

Он сидел неподвижно.

Обещал не перебивать.

Держался.

Хорошо.

Я вернулась взглядом к архивариусу.

— Потому что это я готовила этот соус.

— И поэтому знали, как он должен стоять?

— И пахнуть.

— Или потому что сами и подменили?

В зале стало холодно.

Я даже не сразу услышала собственный голос.

Настолько он прозвучал ровно:

— Наконец-то. А я уж думала, мы до сути так и не дойдем.

Архивариус побледнел от моей интонации.

— Вы…

— Нет, подождите. Давайте не будем кружить. Вы считаете, что я сначала подменила соус, потом сама же «героически» это заметила, чтобы отвести от себя подозрение?

Он не ответил.

И именно это было ответом.

Я подалась чуть вперед.

— Тогда у вас две проблемы. Первая: вы слишком мало знаете о кухне, если считаете, что человек, решивший убить, будет использовать аромат, который я сама же унюхаю первой. Вторая: вы слишком плохо понимаете женщин, если думаете, что после всех угроз я стала бы выбирать такой тупой способ погибнуть.

Хоран кашлянул в кулак.

Очень вовремя.

Потому что, кажется, прятал смех.

Илда подняла ладонь.

— Достаточно.

— Нет, — сказала я, не сводя глаз с архивариуса. — Как раз недостаточно. Пусть спрашивает прямо.

Арден повернул голову ко мне.

И в его взгляде было то самое опасное сочетание: злость, одобрение и желание одновременно заткнуть мне рот поцелуем и защитой.

К счастью, ни того ни другого он не сделал.

Держался.

Я это тоже оценила.

— Хорошо, — произнес архивариус сухо. — Вас обвиняют не в умении готовить. А в чрезмерной близости к столу милорда, к его пище и к его… вниманию.

Вот после этого мне уже не нужно было играть в спокойствие.

Я поняла все.

Не яд — главная тема.

Я.

Конечно.

Всегда я.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, судят не покушение. Судят кухарку.

Илда впервые за весь вечер чуть склонила голову.

— Именно поэтому тебя и пригласили сразу, — сказала она.

— Какое великодушие.

— Не ерничай.

— А что мне еще делать? Благодарить?

Я перевела взгляд на Ардена.

— Вы слышите?

Он посмотрел прямо.

— Да.

— И?

На этот раз он все-таки вмешался.

Тихо.

Но так, что в комнате стало тесно:

— Тогда слушайте и вы. Если кто-то пытается превратить расследование покушения на меня в суд над женщиной, которая это покушение сорвала, значит, у этого «кто-то» проблемы с приоритетами. Или с мозгами.

Архивариус побледнел окончательно.

Илда не шелохнулась.

Хоран опустил глаза в стол.

Я почти услышала, как у стражников напряглись плечи.

Вот.

Вот она.

Точка, после которой обратной нейтральности уже не будет.

— Милорд, — осторожно сказала Илда, — никто не отменяет факта, что девочка стала центром слишком многих событий.

— И что?

— И то, что это не может не быть рассмотрено.

— Рассматривайте. Но не как вину.

Я повернулась к ней.

— Вот теперь, кажется, вы и правда судите не соус.

Она посмотрела на меня без раздражения.

Скорее с той самой холодной жалостью, которую я уже успела возненавидеть.

— Я сужу не тебя. Я сужу риск.

— Очень благородно. Риск, видимо, удобнее, чем живая женщина.

Илда молчала секунду.

Потом сказала:

— Иногда да.

Я почти рассмеялась.

От этой жуткой честности.

От этого дома.

От того, как легко тут любой человек превращается в функцию.

— Тогда записывайте сразу, — сказала я. — Да, я близко к его столу. Да, я замечаю, когда еда пахнет не так. Да, именно моя готовка почему-то успокаивает его жар. Да, именно поэтому меня уже помечают на стенах и подбрасывают кости под дверь. И если вы все здесь такие умные, то, может, кто-нибудь наконец задаст правильный вопрос?

Архивариус нахмурился.

— Какой именно?

Я выпрямилась.

— Кому выгодно не просто убить Ардена, а сначала сделать виноватой меня.

Вот теперь зал замолчал по-настоящему.

Не обиженно.

Не неловко.

Мысль дошла.

Наконец.

Даже архивариус это понял.

По лицу было видно.

Илда первой кивнула.

— Продолжай.

Я перевела дыхание.

— Если бы соус сработал, что было бы дальше? — сказала я. — Я — последняя, кто стоял у стола. Я — новая. Я — уже под подозрением из-за «слишком быстрого влияния». Я — удобная цель. Значит, убийце нужен был не просто мертвый лорд. Ему нужно было убить его так, чтобы дом добил меня следом. Или первым ударом — меня, а потом уже через хаос добраться до остального.

Хоран поднял голову.

— Это похоже на правду.

Архивариус медленно кивнул.

Неохотно.

Но кивнул.

Арден смотрел только на меня.

Так, что я чувствовала этот взгляд физически.

И в нем сейчас не было ни желания, ни мягкости.

Только тяжелая, почти страшная гордость.

Как будто я только что сделала что-то, после чего он снова увидел во мне не просто женщину рядом с собой, а настоящего союзника.

И это было тоже опасно.

— Значит, — подытожила Илда, — попытка шла двойным ударом. По столу милорда и по кухарке как по удобной виновной.

— Да, — сказала я.

— И следы Мирены для этого использованы не случайно.

— Да.

— Чтобы ты испугалась.

— И чтобы он сорвался, — тихо добавил Арден.

Я перевела на него взгляд.

Он смотрел в стол.

Слишком темно.

Слишком собранно.

— Да, — сказала я. — И чтобы вы начали действовать не как хозяин дома, а как мужчина, которого задели за живое.

Архивариус нахмурился.

Илда — наоборот.

Слишком спокойно приняла это уточнение.

— Это уже случилось, — сказала она.

Не вопрос.

Факт.

Арден поднял голову.

И в этот момент я поняла: вот теперь настал самый плохой кусок вечера.

Потому что ложь здесь уже не сработает.

Слишком много всего увидели.

Слишком много всего совпало.

Он мог бы уйти в холод.

В формальность.

В удобную жесткость.

Но он уже слишком давно перестал это делать со мной.

— Да, — сказал он.

Одно слово.

Тихо.

Но после него комната изменилась.

Никто не пошевелился.

Никто не отвел взгляда.

А я почувствовала, как внутри одновременно падает и поднимается что-то одно и то же.

Ужас.

И облегчение.

Потому что теперь они знали.

И потому что он не отрекся.

Даже сейчас.

Архивариус первым пришел в себя.

— Милорд, вы понимаете, что этим…

— Да.

— …вы делаете ее еще более уязвимой?

— Да.

— И все равно…

— Да.

Он произнес это так, что у меня на секунду закрылись глаза сами.

Проклятье.

Проклятье на него и на это его страшное, прямое да.

Илда перевела взгляд на меня.

— Теперь ты понимаешь, почему этот дом не даст тебе покоя?

Я посмотрела прямо.

— Теперь вы понимаете, почему я не позволю сделать из себя жертву молча?

Она чуть кивнула.

Это было не одобрение.

Скорее признание, что я хотя бы правильно поняла поле.

Уже немало.

Суд закончился не оправданием.

Не решением.

Скорее фиксацией беды.

Официально — покушение признали направленным на стол милорда.

Неофициально — все в этой комнате увидели, что я стою уже не рядом с Арденом.

Я стою внутри его линии боли.

И именно это теперь делало меня по-настоящему опасной для дома.

Когда мы вышли из залы, коридор показался почти холодным после той густой, тяжелой правды, которой там наглотались все.

Я шла быстро.

Он — рядом.

Не касаясь.

Но близко.

И только за поворотом, где уже не было чужих глаз, я остановилась и резко повернулась к нему.

— Вы с ума сошли.

Он не моргнул.

— Возможно.

— Нет, правда. Вы могли хоть сейчас не подтверждать это вслух.

— Мог.

— И?

— Не захотел.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

— Это худший ответ, который вы могли дать.

— Неправда.

Я вскинула брови.

— Правда?

Он подошел ближе.

Опять слишком близко.

Слишком как всегда, когда я уже готова была вцепиться в него со злости.

— Худшим было бы солгать, — сказал он тихо. — После всего.

Я замолчала.

Потому что да.

Проклятье.

Да.

Худшим было бы, если бы он сейчас отступил.

Сделал вид.

Охладил.

Списал меня обратно в кухню.

Я бы его за это, наверное, даже простила разумом.

Но не пережила бы.

И он это, кажется, знал.

— Ненавижу вас, — выдохнула я.

— Нет.

— Очень самоуверенно.

— Очень наблюдательно.

Я почти застонала.

— Вы даже в такой момент умудряетесь бесить.

— А ты — жить.

— Это вы сейчас меня похвалили?

— Констатировал.

— Опять.

— Да.

Я отвернулась к стене, приложила пальцы к холодному камню и попыталась собраться.

Он стоял рядом.

Молчал.

Не трогал.

И это, наверное, и было самым большим проявлением уважения ко мне после такого вечера.

— Что теперь? — спросила я наконец.

— Теперь ты под моей открытой защитой.

Я коротко прикрыла глаза.

— Как же я ненавижу эту формулировку.

— Знаю.

— А у вас других нет?

— Есть.

— Ну?

Он молчал секунду.

Потом сказал:

— Теперь ты официально слишком дорога мне, чтобы я притворялся иначе.

Вот после этого мне уже не помог ни камень под пальцами, ни злость, ни усталость.

Потому что да.

Это было именно тем, что меня добивало.

И тем, за что я, кажется, уже не смогу от него отказаться.