Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 31. Лента в часовне

После слов стражника мне уже не хотелось ни злиться, ни смеяться.

Только стоять посреди комнаты и смотреть на Ардена так, будто он лично организовал весь этот безумный хор из слухов, символов и старых женских лент.

Он, впрочем, выглядел не лучше.

Не растерянным.

Хуже.

Слишком собранным.

А это всегда значило, что внутри у него уже идет работа по линии “как удержать еще три обвала, пока четвертый не рухнул на голову”.

— Не смейте говорить “это ничего не значит”, — сказала я первой.

— Не собирался.

— Уже хорошо.

— Нет.

— Да господи, у вас на все один набор ответов.

— Потому что ты задаешь вопросы, на которые красивые слова только мешают.

Я закрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Опять.

Каждый раз, когда хочется устроить ему нормальную ссору, он умудряется сказать что-то слишком правильное.

— И что вы будете делать с часовней? — спросила я.

— Сначала пойду сам посмотрю.

— Один?

— Нет.

— С кем?

Он помолчал.

Потом:

— С тобой.

Я уставилась.

— Вы сошли с ума.

— Возможно.

— Нет, серьезно. Вы только что узнали, что весь замок уже мысленно венчает нас раньше, чем мы сами успели договорить хоть что-то до конца, и ваш вывод — вести меня прямо в часовню?

— Именно поэтому и вести.

— Ужасная логика.

— Зато рабочая.

— Ненавижу вас.

— Нет.

Я медленно выдохнула.

Потому что если прямо сейчас не взять себя в руки, начну швыряться тем, что попадется под ладонь.

А попадется, к сожалению, скорее всего, он сам.

— Объясните нормально, — сказала я тише.

Он подошел ближе.

Остановился у стола, но на этот раз не пытался касаться.

Умный.

Видимо, сам понимал, что после новости про часовню у меня сейчас нервов хватит и на поцелуй, и на удар, и на все вместе.

— Если я не покажу тебе это сам, — сказал он, — завтра ползамка уже успеет придумать, что именно лежало там и какой смысл в это вложен. Мне не нужен еще один символ, который начинают толковать за нас.

— А если он уже толкуется?

— Тогда я хотя бы хочу, чтобы ты увидела его первой из тех, кого это касается.

Вот это, к сожалению, было сказано правильно.

Очень.

И потому спорить стало чуть труднее.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы я не послала его к черту сразу.

— Хорошо, — сказала я.

Он чуть прищурился.

— Так быстро?

— Не льстите себе. Я еще могу передумать по дороге.

— Не сомневаюсь.

— И перестаньте звучать так, будто это вас успокаивает.

— Не успокаивает.

— А что?

Он посмотрел прямо.

— Напоминает, что ты все еще выбираешь сама.

На это уже нечего было ответить красиво.

И именно поэтому я молча взяла накидку со спинки кресла.

До часовни шли вдвоем.

Без стражи.

И это было, наверное, единственным по-настоящему интимным жестом за весь вечер. В доме, где за мной уже следили как за редкой опасностью, он все равно пошел со мной туда без лишних свидетелей.

Коридоры верхнего крыла были тихими. Поздний час. Слуги разошлись. Огонь в нишах горел ровно, тени лежали длинно.

Я шла рядом и чувствовала, как медальон под ключицами чуть теплее обычного.

Или мне уже все мерещилось.

Тоже возможно.

— Вы бывали там часто? — спросила я.

— В часовне?

— Да.

— Редко.

— Почему?

Он помолчал.

— Потому что дом любит делать из святых мест склад ожиданий.

Я перевела взгляд на него.

— Красиво сказано.

— Неправда. Просто честно.

— Это у вас уже почти стиль жизни.

— С тобой — да.

Вот после таких тихих фраз я и начинала понимать, что мы уже давно разговариваем не как лорд и кухарка, не как мужчина и случайная женщина в замке, а как люди, у которых между словами давно лежит больше, чем они сами готовы признавать до конца.

Очень неудобно.

Очень опасно.

Очень поздно.

Часовня дома Вейров оказалась меньше, чем я ожидала.

Не парадный храм, а скорее старое родовое место — узкое, высокое, с темным камнем, витражами в холодных синих и красных тонах и тонкими свечами у стены.

Здесь пахло воском, камнем и чем-то старым, не совсем церковным.

Как будто тут молились не столько богам, сколько памяти рода.

Мне это сразу не понравилось.

У входа стоял один стражник.

Увидев Ардена, он молча поклонился и отступил.

Дверь открылась тяжело.

Внутри было тихо так, что любой шаг звучал почти как вызов.

Лента лежала не на алтаре и не у чаши.

На скамье в первом ряду.

Аккуратно свернутая.

Слишком аккуратно.

Будто тот, кто принес ее, не подбрасывал угрозу, а оставлял приглашение.

Я остановилась.

— Это и есть?

— Да.

Он подошел первым.

Не касаясь ленты сразу.

Осмотрел.

Потом посмотрел на меня.

— Узнаешь?

Я нахмурилась.

— Я, по-вашему, эксперт по родовым свадебным тряпкам?

— Алина.

— Ладно.

Я шагнула ближе.

Лента была старой. Не ветхой, но явно не новой. Тонкая, серебристо-белая, с выцветшей вышивкой по краю — знаком огня и чего-то похожего на переплетенные крылья.

Красиво.

Очень.

И именно поэтому мерзко.

Потому что в доме вроде этого красота почти всегда идет рука об руку с принуждением.

— Она настоящая? — спросила я.

— Да.

— Откуда знаете?

— Такие ленты хранились только в родовом наборе для официального союза дома.

Я резко подняла на него взгляд.

— То есть кто-то не просто пустил слухи. Кто-то влез в закрытые запасы и притащил сюда настоящий символ.

— Да.

— Замечательно.

Я снова посмотрела на ленту.

И вдруг меня пробрало странное чувство.

Не узнавание, как в долине.

Что-то другое.

Тяжелое.

Почти унизительное.

Как будто я смотрела не на предмет, а на чужой замысел, в котором мое живое уже успели превратить в ритуал без спроса.

— Не трогайте, — сказала я.

Арден как раз тянулся к ней.

Замер.

— Почему?

— Не знаю.

— Это не ответ.

— А у меня сегодня вообще с ответами тяжело, если вы не заметили.

Я подошла еще ближе.

Присела перед скамьей.

Лента лежала тихо, невинно, почти нежно.

Но что-то в ней было не так.

Слишком чистая для вещи, которую тащили тайком по замку.

Слишком… живая?

Господи, уже начинаю думать как местная сумасшедшая.

Я коснулась не самой ткани, а воздуха над ней.

Теплее.

Совсем чуть-чуть.

— Арден.

— Что?

— Здесь не просто символ. Здесь что-то сделали.

Он мгновенно оказался рядом.

— Магия?

— Не знаю. Может быть.

Он опустился рядом на корточки.

Мы снова были слишком близко — плечо к плечу, дыхание почти в одном ритме, как в долине.

И мне это не нравилось.

Потому что в такие моменты мы оба становились опасно похожими на союз не только для себя.

— Дай руку, — сказал он.

— Что?

— Дай.

— Нет.

— Алина.

— Объясните.

— Если это связано с кругом или с кровью дома, медальон откликнется на касание через тебя раньше, чем через меня.

Я уставилась.

— Замечательно. Уже даже ритуалы объясняются как что-то бытовое.

— Не язви.

— Тогда не делайте вид, что это нормально.

Он посмотрел прямо.

— Нормально уже давно закончилось.

Вот тут я и замолчала.

Потому что спорить с этим было бессмысленно.

Я медленно протянула руку.

Он накрыл ее своей.

Только после этого подвел ближе к ленте.

Стоило пальцам коснуться ткани, как медальон у меня на груди резко нагрелся.

Настолько, что я вздрогнула.

Арден сжал мою руку крепче.

— Что?

— Горячо.

И в эту секунду по ленте будто прошла тонкая серебряная искра.

Не свет даже.

Блик.

Но мы оба его увидели.

Он мгновенно отдернул мою руку.

Лента осталась лежать как ни в чем не бывало.

Только теперь вышивка по краю уже не казалась просто узором.

В ней проступал второй знак.

Почти стертый.

Почти спрятанный.

Но если знать, куда смотреть, — узнаваемый.

Знак разлома.

— Черт, — выдохнул он.

— Вот именно.

Я встала.

Сразу.

Потому что мне вдруг стало душно в этой часовне, среди свечей, старых витражей и родовой святости, которая на деле снова оказалась ловушкой.

— Это не предложение, — сказала я.

— Нет.

— Это метка.

— Да.

— И, видимо, очень красивая идея заставить нас самих закончить за них то, что они уже начали в слухах.

Он медленно поднялся тоже.

Лицо стало жестче.

Опаснее.

— Да.

Я повернулась к нему.

— То есть кто-то не просто играет на страхах дома. Кто-то хочет либо вынудить вас назвать меня открыто быстрее, чем вы решили сами, либо…

Я осеклась.

— Либо что? — тихо спросил он.

Я посмотрела на ленту.

Потом снова на него.

— Либо сделать так, чтобы это выглядело как ваша ошибка.

Он не отвел взгляда.

Потому что понял.

Сразу.

Если бы кто-то нашел нас здесь вдвоем над этой лентой, уже половина замка к утру решила бы, что знак был не угрозой, а подготовкой.

Очень красиво.

Очень мерзко.

Очень по-домовому.

— Мы уходим, — сказал он.

— И оставим это тут?

— Нет.

Он снял перчатку, взял ленту сам — прямо, без колебаний, будто предпочел бы сжечь себе кожу, чем дать ей снова коснуться меня.

Я это заметила.

Конечно.

И ненавидела в нем именно такие вещи сильнее всего.

Потому что от них у меня внутри все слабело.

— Не надо так, — сказала я тихо.

Он уже обернул ленту в чистый платок со скамьи.

— Как?

— Будто я стеклянная.

— Нет.

— Очень похоже.

Он посмотрел тяжело.

— Я веду себя так, будто тебя уже слишком хорошо научились ловить моими чувствами.

Вот после этого спорить стало нечем.

Потому что да.

И это было правдой страшнее любой красивой защиты.

Мы вышли из часовни быстро.

У двери он коротко велел стражнику никого не впускать до утра.

И только когда каменная тишина часовни осталась позади, я поняла, насколько сильно сжимала пальцы.

Он заметил.

Конечно.

— Тебя трясет.

— Нет.

— Врешь.

— Да.

— От холода?

— От того, что ваш дом, кажется, уже сам решил, как нас правильно назвать, и теперь подсовывает варианты.

Он ничего не ответил сразу.

Мы дошли до поворота, где никого не было, и только там он тихо сказал:

— Не дом.

— Что?

— Не весь дом.

— Большая разница.

— Да.

— Не уверена.

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Уверься.

Я вскинула подбородок.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда звучит отвратительно близко к нему.

— Потому что я устал видеть, как ты собираешь всех в одну ненависть.

Я моргнула.

— Простите?

— Дом — это не только те, кто подбрасывает кости, рисует знаки, оставляет ленты и шепчет. Это еще и те, кто идет с тобой в долину, встает на кухне за твои слова и ночью не дает тебе исчезнуть красиво.

Тишина ударила сразу.

Потому что да.

Он опять сказал правду так, что у меня не осталось нормальной защиты.

— Вы сейчас говорите о себе очень поэтично, — пробормотала я.

— Нет. О Марте. О Яне. О Хоране. И да, о себе тоже.

Я отвела взгляд.

Потому что это тоже было важно услышать.

Потому что он был прав.

Потому что если всех в этом доме сделать одним чудовищем, мне станет легче ненавидеть. Но не легче жить.

А жить, к сожалению, все еще приходилось.

— Ладно, — сказала я тихо.

— Ладно?

— Ладно. Не весь.

Он чуть склонил голову.

— Уже лучше.

— Не наглейте.

— Никогда.

— Врете.

— Немного.

И вот в этот момент я почти улыбнулась.

Почти.

На фоне часовни, ленты и древнего знака разлома это выглядело бы ненормально.

Но, с другой стороны, у нас уже давно все было ненормально.

Когда мы вернулись в верхнее крыло, Марта уже ждала.

Не у кухни.

У двери в проходную гостиную.

Вид у нее был такой, будто она заранее знала: нормального вечера опять не будет.

— Ну? — спросила она.

— Лента не просто лента, — ответила я.

— Конечно.

— На ней знак разлома.

Марта выругалась.

Очень коротко.

Очень зло.

— Я так и думала.

— Вы уже начинаете меня пугать тем, как часто это говорите.

— А ты начинаешь поздно удивляться.

Арден отдал ей сверток с лентой.

— До утра никому не показывать.

— Поняла.

Она взяла платок, но не ушла сразу.

Посмотрела сначала на него.

Потом на меня.

И сказала тихо:

— Значит, ночь будет длинной.

— С каких это пор у нас короткие? — спросила я.

Марта даже не хмыкнула.

— С тех пор, как ты здесь, нет.

Она ушла.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди.

Как после слишком громкого звука.

Часовня меня не испугала так, как долина.

Она сделала хуже.

Напомнила, что мир вокруг нас уже не просто угрожает.

Он начинает оформлять.

Подсовывать символы.

Роли.

Имена.

Как будто если успеть назвать раньше нас, можно будет сделать это правдой.

Арден закрыл дверь.

Обернулся.

И я сразу поняла: он думает о том же.

— Они торопятся, — сказала я.

— Да.

— Почему?

— Потому что чувствуют, что теряют право определять.

— Нас?

Он посмотрел слишком прямо.

— Да.

— Ужасно.

— Да.

— И вы сейчас снова скажете что-нибудь невыносимо честное?

Он подошел ближе.

— Возможно.

— Я так и знала.

— Алина.

— Что?

— Если они будут продолжать толкать нас к имени и форме так, как им удобно, я сам остановлю это раньше.

У меня снова сжалось под ребрами.

Потому что я понимала, что именно он имеет в виду.

И потому что это уже не звучало как далекая возможность.

Это звучало как шаг, до которого осталось меньше, чем хотелось бы.

— Не надо сейчас, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что после часовни у меня ощущение, будто весь ваш дом стоит под дверью и подслушивает.

Он молчал секунду.

Потом:

— Возможно.

— Вот.

— Но это не меняет сути.

— Меняет момент.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Но недолго.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Что?

— Как же трудно вас любить.

И снова.

Снова это слово вырвалось раньше, чем я успела его удержать.

После второго раза оно уже не было случайностью.

Совсем.

Он не сказал ничего сразу.

И именно это было милосердием.

Дал мне секунду пережить собственную правду.

Потом подошел совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его дыхание раньше, чем его руки коснулись моих плеч.

— Мне тоже, — сказал он тихо.

Вот.

Вот это и был конец всем удобным отступлениям.

Потому что теперь слово жило уже не только во мне.

Я не поцеловала его первой.

Но и не отступила.

И когда он наклонился ко мне, это уже было не про страсть и не про спасение после страха.

Это было про тишину после того, как дом попытался назвать нас символом, а мы в ответ назвали себя сами.

Пусть пока только между собой.

Пусть без свидетелей.

Пусть еще не вслух для всего мира.

Но достаточно по-настоящему, чтобы я поняла:

ленту в часовне нам подбросили слишком поздно.

Потому что то имя, которого они боятся, уже начало жить между нами и без их разрешения.