Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 30. Имя, которое он готов дать

После этого разговора я ушла к себе слишком быстро.

Не из гордости.

Из страха.

Потому что еще минута — и я бы сама спросила то, чего пока не хотела слышать вслух.

Какое имя?

Какое положение?

Как он собирается защищать меня от дома, который уже все понял?

И, главное, чем именно он готов за это платить?

Я закрыла дверь своей комнаты и только тогда позволила себе выдохнуть.

Медленно.

Слишком медленно.

Так дышат люди, которые уже чувствуют: следующий шаг изменит не просто день или настроение.

Жизнь.

На столике у окна уже горела лампа.

Плед лежал на кресле.

Все было на своих местах.

Слишком спокойно.

Слишком по-домашнему.

И потому почти издевательски.

Я подошла к зеркалу, расстегнула ворот платья и посмотрела на медальон.

Серебро лежало прямо под ключицами, теперь уже не холодное, а словно впитавшее в себя мой жар.

Чужая вещь на моем теле.

Чужой родовой знак.

Чужой мир.

И мужчина, из-за которого все это переставало быть просто опасностью и становилось чем-то куда страшнее — общим будущим.

— Отлично, — пробормотала я своему отражению. — Просто прекрасно. Еще немного, и я начну разговаривать с железкой как сумасшедшая героиня родовой трагедии.

Отражение выглядело не лучше.

Усталая женщина с слишком живыми глазами.

Не королева.

Не леди.

Не правильная невеста для сильного мужчины.

И именно это бесило сильнее всего.

Потому что он, похоже, все равно уже сделал выбор.

Стук в смежную дверь раздался через несколько минут.

Не из коридора.

От него.

Я замерла.

Потом закрыла глаза.

Конечно.

Разумеется.

Ну а когда еще обсуждать крушение жизни, если не ночью после древней долины и почти признания.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась.

Арден вошел без спешки.

В темной рубашке, без камзола, с лицом человека, который уже все решил, но все еще не знает, как сказать так, чтобы не ранить сильнее, чем нужно.

Плохое сочетание.

Очень плохое.

Я сразу скрестила руки на груди.

Чисто на всякий случай.

Как будто это могло спасти меня от него хоть когда-то.

— Нет, — сказала я первой.

Он чуть поднял брови.

— Что нет?

— Просто нет. Чтобы сэкономить нам время.

— Не поможет.

— Я знаю. Но хотя бы приятно.

Он подошел ближе.

Остановился у стола.

— Нам нужно договорить.

— Конечно.

— Ты злишься.

— Поразительно.

— И боишься.

Вот тут я прищурилась.

— А это вы уже решать не имеете права.

— Не решаю. Вижу.

Проклятье.

Снова.

Каждый раз он умудрялся снять с меня одну защиту раньше, чем я успевала ее как следует закрепить.

— Ладно, — сказала я. — Хорошо. Давайте. Что именно вы еще не договорили?

Он молчал секунду.

Потом произнес:

— Домы действительно скоро потребуют назвать твое положение.

— И?

— И я не отдам это решение им.

— Это вы уже говорили.

— Да.

— А нового что?

Он посмотрел прямо.

Слишком прямо.

— Новое в том, что у меня уже есть имя, которое я готов тебе дать.

Воздух в комнате будто стал плотнее.

Я даже не сразу поняла, что перестала дышать нормально.

Потому что да.

Вот.

Вот оно.

То самое.

Не намек.

Не красивая фраза.

Не “моя женщина”.

Имя.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что если вы сейчас это скажете, назад уже не будет даже видимости.

— Ее и так нет.

— Есть.

— Нет.

— Арден…

— Нет, Алина. Посмотри на меня.

Я не хотела.

Потому что уже знала: если посмотрю, снова не смогу спрятаться за злость как следует.

И все равно посмотрела.

Как всегда.

Глупая.

Очень.

Он стоял неподвижно.

И именно это делало его опаснее.

Никакого нажима.

Никакого красивого драматизма.

Только мужчина, который говорит вещи, после которых женщины потом долго не спят.

— Если мне придется назвать тебя перед домом, перед советом или перед внешними родами, — сказал он тихо, — я назову тебя той, кого беру под свое имя.

У меня внутри что-то резко сжалось.

Потом отпустило.

Потом снова сжалось — уже больнее.

— Вы… что?

— Ты услышала.

— Нет. Я услышала. Просто надеюсь, что ослышалась.

— Нет.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Я отвернулась.

Резко.

Потому что если останусь к нему лицом в этот момент, либо разревусь, как последняя дура, либо скажу что-то еще хуже.

Он говорил не про защиту.

Не про временную легенду.

Не про удобную политическую формулировку.

Он говорил про свое имя.

По-настоящему.

Так, как мужчина вроде него не говорит, если не готов потом нести это до конца.

— Вы сошли с ума, — сказала я глухо.

— Возможно.

— Нет, правда.

Я повернулась обратно.

— Арден, вы понимаете, что это не красивая фраза в плохую ночь? Это не “я никому тебя не отдам”. Это… это другое.

— Да.

— И вас это не пугает.

— Пугает.

— Тогда почему вы звучите так спокойно?!

Он шагнул ближе.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило.

— Потому что я боюсь меньше, чем потерять право назвать тебя своей перед теми, кто уже готов назвать тебя как им выгодно.

Вот.

Вот за это его и невозможно было пережить без последствий.

За эту жуткую, почти невыносимую точность.

Он всегда говорил так, будто сначала вынимал из меня правду, а потом клал на место свою.

И от этого спорить становилось все труднее.

— Это не решение на скорую руку? — спросила я.

Он выдержал взгляд.

— Нет.

— Не потому, что дом давит?

— Нет.

— Не потому, что так проще защитить?

— Нет.

— Тогда почему?

Он смотрел слишком долго.

Слишком честно.

И я уже знала, что следующий ответ убьет мне остатки душевного покоя окончательно.

— Потому что другого имени рядом с собой для тебя я уже не принимаю всерьез.

Я медленно села в кресло.

Не театрально.

Потому что ноги вдруг стали не слишком надежными.

Он не подошел сразу.

Спасибо ему и за это.

Оставил мне несколько секунд побыть в одиночестве внутри собственного шока.

Хотя бы формально.

Я провела ладонями по лицу.

Потом подняла глаза.

— Знаете, что самое ужасное?

— Что?

— Какая-то часть меня совсем не хочет услышать, что вы передумаете утром.

Вот.

Сказано.

Не так страшно, как “люблю”.

По-своему, может быть, еще хуже.

Потому что это уже было про жизнь, а не только про сердце.

Он подошел теперь.

Медленно.

Опустился на корточки перед креслом.

И вот это движение — без власти, без возвышения — ударило по мне почти так же сильно, как его слова.

Потому что мужчина вроде него редко становится ниже, если не делает это по-настоящему.

— Я не передумаю утром, — сказал он тихо.

— Не обещайте того, что потом обернется катастрофой.

— Уже обернулось.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Он поднял руку и коснулся моих пальцев.

Не сжал.

Просто накрыл.

— Я не говорю, что это будет легко.

— Вот это уже ближе к разуму.

— И не говорю, что это сейчас.

— Еще лучше.

— Но говорю, что если домы потребуют от меня определить тебя вслух, я не позволю им сделать это за меня.

Я смотрела на наши руки.

На его пальцы поверх моих.

На медальон у себя на груди, едва заметно поблескивающий в лампе.

И понимала: да, я ведь уже и так все знала.

По взглядам.

По поступкам.

По тому, как он встал между мной и Эсвальдом.

По тому, как ушел за мной в лес.

По тому, как возвращал меня не в замок даже — к себе.

Но знать без слов и услышать — две разные беды.

— Вы невыносимы, — сказала я тихо.

— Да.

— И очень опасны.

— Для кого?

— Для моей способности думать.

Уголок его рта дрогнул.

— Это уже не моя вина.

— Не льстите себе.

— Поздно.

— Господи, как же я вас ненавижу.

— Нет.

Я закрыла глаза.

Потому что если он сейчас снова скажет это так спокойно, я точно или ударю его, или поцелую.

Проблема была в том, что сама не знала, какой вариант вероятнее.

— А если я не хочу вашего имени из страха? — спросила я.

Он не убрал руки.

— Тогда не бери.

Я открыла глаза.

— И все?

— И все.

— Так просто?

— Нет.

— Тогда почему звучит именно так?

Он посмотрел прямо.

— Потому что мне нужно не твое согласие от безвыходности. Мне нужно, чтобы однажды ты сама захотела стоять под ним рядом со мной.

Вот после этого в комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает фитиль в лампе.

Потому что это было уже совсем не про защиту.

И не про дом.

И не про древние круги.

Это было про будущее.

Настоящее.

Живое.

То самое, которое я еще вчера пыталась отрезать от нас побегом через зимний лес.

Глупая.

Очень глупая.

— Вы же понимаете, — сказала я почти шепотом, — что теперь я буду бояться не только того, что нас разлучат.

— Да.

— Но и того, что однажды вы действительно это произнесете.

Он чуть склонил голову.

— Почему?

Я усмехнулась устало.

— Потому что тогда назад уже не будет совсем ничего. Ни кухни, за которой можно спрятаться. Ни статуса “удобной чужой”. Ни красивой возможности сказать себе, что это все просто страсть на фоне опасности.

Он молчал.

Я смотрела на него.

Потом продолжила:

— Тогда мне придется признать, что я не просто люблю вас. Я уже строю жизнь вокруг мужчины, который способен поджечь весь север одним правильным выбором.

И вот это его тоже ударило.

Я увидела.

Не по словам.

По глазам.

Слишком темным. Слишком живым. Слишком беззащитным на одну секунду.

— Алина…

— Не надо.

— Чего?

— Смотреть так, будто я сейчас сказала вам что-то, что можно носить как трофей.

— Я не трофеи ношу.

— А что?

— То, что боюсь потерять.

Проклятье.

Вот опять.

Опять.

Каждый раз, когда мне казалось, что дальше хуже уже не будет, он находил способ сделать еще глубже и еще честнее.

Он встал.

Потянул меня за руку.

Не резко.

Ждать не заставил.

Я поднялась сама.

И вот теперь мы стояли совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его тепло даже раньше, чем его пальцы коснулись моей щеки.

— Не бойся имени раньше времени, — сказал он тихо.

— Очень полезный совет от человека, который только что его предложил.

— Не предложил.

— А что тогда?

— Предупредил.

Я нервно усмехнулась.

— Еще лучше.

— Ты же любишь честность.

— Нет. Я ее терплю.

— Со мной — нет.

— Очень самоуверенно.

— Очень наблюдательно.

Я закатила глаза.

Потому что если не закатить, то можно было начать улыбаться прямо ему в лицо.

А это в такой момент уже было бы совсем капитуляцией.

— У меня тоже условие, — сказала я.

— Какое?

— Если однажды вы это сделаете… если действительно назовете меня под своим именем… это будет не потому, что дом прижал к стене, не потому что нужен щит, не потому что так проще.

Он смотрел так внимательно, что у меня снова перехватило дыхание.

— А потому что? — тихо спросил он.

Я выдержала взгляд.

— Потому что мы оба уже не сможем назвать это ничем меньшим.

Тишина.

Снова.

Как всегда у нас.

Именно в тишине между нами чаще всего рождались самые страшные решения.

Он медленно кивнул.

— Хорошо.

— На этот раз это уже звучит почти как клятва.

— Возможно.

— Ужасный человек.

— Знаю.

— И все же…

Я запнулась.

Потому что дальше хотелось сказать слишком много.

Слишком мягко.

Слишком открыто.

А я пока еще не умела так без защиты.

Он ждал.

Как всегда.

Не вытаскивал силой.

И именно поэтому я все-таки договорила:

— И все же спасибо, что не отдаете это решение дому.

После этого он уже не стал ничего говорить.

Только наклонился и поцеловал меня.

Тихо.

Медленно.

Не как в столовой после яда.

Не как у пылающей печи после жара.

Не как в лесу после страха потерять.

Этот поцелуй был совсем другим.

В нем уже не было борьбы.

Только обещание.

То самое, которое еще не произнесено официально, но уже живет между двумя людьми, как своя правда.

Я ответила сразу.

Потому что поздно было делать вид, будто меня не тянет к нему всем существом.

Потому что поздно было жить только на злости и здравом смысле.

Потому что имя, которое он готов мне дать, уже было не просто словом.

Оно стало дорогой.

Страшной.

Неправильной.

И моей.

Когда он отстранился, я еще несколько секунд не открывала глаза.

Потому что если открыть сразу, придется снова жить в реальности.

А в реальности нас ждали домы, охота, долина и все остальное.

— Ну вот, — пробормотала я.

— Что?

— Теперь совсем беда.

Он чуть усмехнулся.

— Да.

— И вам, конечно, нравится.

— Нет.

— Врете.

— Немного.

— Вот. Так уже честнее.

В дверь постучали резко.

Как всегда не вовремя.

Мы оба одновременно выдохнули.

Он — с раздражением.

Я — почти со смехом.

Арден открыл.

На пороге стоял стражник.

Лицо мрачное, как ночной лед.

— Милорд. Из нижнего крыла донесли: двое слуг слышали, как в кухонных коридорах уже спорят, назовете ли вы ее официально до совета домов или после.

Я прикрыла глаза.

Конечно.

Разумеется.

Замок не ждет.

Он жрет слухи сразу.

Арден смотрел на стражника спокойно.

Слишком спокойно.

— И?

— И еще… в часовне дома кто-то оставил старую свадебную ленту Вейров.

Вот после этого я уже не выдержала.

Рассмеялась.

Тихо.

Почти беззвучно.

Не от веселья.

От абсурда.

От масштаба.

От того, как весь этот дом, который еще вчера боялся назвать меня вслух, сегодня уже подбрасывал символы туда, где молятся и венчают.

Арден перевел взгляд на меня.

— Что?

Я покачала головой.

— Ничего. Просто ваш дом уже не просто все понял. Он еще и начал лихорадочно предсказывать.

Стражник ждал.

Арден коротко кивнул.

— Ленту не трогать. Часовню закрыть. Никого туда до утра.

— Да, милорд.

Когда дверь закрылась, я посмотрела на него и тихо сказала:

— Кажется, у нас осталось меньше времени, чем я думала.

Он выдержал взгляд.

— Да.

— И имя, которое вы готовы дать, скоро перестанет быть только нашим разговором.

— Да.

Я медленно выдохнула.

Потому что вот теперь все встало окончательно на свои страшные места:

не мы одни уже думаем об этом.

Дом тоже.