Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 12. Ночь у пылающей печи

После обеда замок на несколько часов притих.

Не успокоился. Именно притих. Как зверь, который лег, но не уснул. В коридорах стало меньше шагов, двери закрывались тише, слуги разговаривали вполголоса. Даже верхняя кухня, обычно шумная до самого вечера, работала в каком-то странном, сдержанном ритме.

Будто все ждали.

Чего — никто не говорил.

Но в Арденхолле, как я уже поняла, самые неприятные вещи редко произносили вслух.

Я держалась на упрямстве.

Сначала помогала Яне с тестом. Потом разбирала поставку трав. Потом дважды переделала один и тот же соус, потому что в первый раз он был слишком сладким, а во второй — слишком честным отражением моего настроения.

— Ты сейчас соль на людей высыплешь, — заметила Марта, наблюдая, как я резко встряхиваю банку.

— Это было бы полезнее, чем многое из того, что здесь происходит.

— Не спорю.

Я бросила на нее взгляд.

— И это все?

— А ты ждешь, что я начну говорить о мужчинах, чувствах и чужой дурости?

— Было бы свежо.

— Тогда точно не ко мне.

Я фыркнула.

Но стало чуть легче.

К вечеру меня отпустили раньше обычного.

Под этим предлогом, что «сегодня и без тебя все справятся», хотя я прекрасно понимала: после дневного обеда Марта просто не хотела, чтобы я еще с кем-то столкнулась.

Ни с Лиарой.

Ни с советниками.

Ни, возможно, с самим Арденом.

Особенно с ним.

Я бы и сама предпочла не сталкиваться.

Проблема была в том, что чем сильнее я пыталась о нем не думать, тем яснее помнила все: его взгляд за столом, его раздражение, его упрямое «не называй ее так», его проклятое «не сейчас».

Очень хотелось найти способ перестать чувствовать.

Но таких рецептов я, к сожалению, не знала.

Я вернулась в комнату, сняла рабочее платье, умылась и впервые за последние дни почти заставила себя лечь пораньше.

Не спать. Просто лечь. Закрыть глаза. Дать голове хоть немного тишины.

Разумеется, ничего не вышло.

Я ворочалась, вслушивалась в шорохи за дверью, смотрела в темноту и чувствовала, как внутри скребет беспокойство.

Не о себе.

Это раздражало особенно.

Будто между мной и ним уже натянули какую-то невидимую нить, и теперь каждый раз, когда у него что-то шло не так, она дергалась и у меня под ребрами.

Ненавижу такие вещи.

У них всегда плохой финал.

Когда где-то далеко, за стенами, раздался глухой удар, я сначала решила, что показалось.

Потом удар повторился.

Чуть ближе.

И почти сразу следом — еще один.

Не грохот.

Не падение.

Что-то тяжелое, сдерживаемое и потому еще более тревожное.

Я села на кровати.

В комнате стояла тишина, но уже не спокойная.

Натянутая.

Ждущая.

Потом по камню за дверью прошли быстрые шаги. Кто-то пробежал мимо. Еще кто-то окликнул кого-то вполголоса.

И вот тут я поняла: нет, мне не показалось.

Я встала, набросила теплую накидку и подошла к двери.

Открыла.

В коридоре было пусто, но из дальнего крыла тянуло жаром.

Не сильным.

Пока еще.

Просто заметным.

Как от слишком горячей печи, которую забыли прикрыть.

Я прикрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Конечно.

Снова он.

Я не должна была идти.

Разумный человек остался бы в комнате.

Тем более после всего, что случилось между нами за последние сутки.

Тем более после слухов, Лиары и обеда.

Тем более после собственного обещания держаться подальше.

Но, как выяснилось, разумные люди в моем лице в этот замок не попадали.

Я пошла.

Чем ближе к верхнему крылу, тем ощутимее становился жар.

Не обжигающий. Но плотный. Живой.

На повороте мне встретился Томас. Он несся так быстро, что чуть не врезался в меня.

— Алина!

— Что случилось?

— Не знаю, — выдохнул он. — Милорд велел никого не пускать, а потом велел принести воду, потом выгнал всех, потом…

Он осекся, увидев мое лицо.

— Ты же все равно пойдешь, да?

— Да.

— Я так и думал.

— Где он?

Томас махнул рукой в сторону старой верхней кухни.

Я нахмурилась.

— Там?

— Да. Он ушел туда сам.

Это было странно.

Очень.

Старая верхняя кухня не использовалась для работы уже много лет — я знала об этом по обрывкам разговоров. Там оставались только огромная каменная печь, несколько столов и запасная посуда на случай зимних авралов.

— Почему туда?

Томас нервно пожал плечами.

— Говорят, когда жар становится слишком сильным, ему проще рядом с огнем.

Чудесно.

Просто великолепно.

Я дошла до двери и остановилась.

Изнутри тянуло таким жаром, что дерево под пальцами было теплым.

Там не кричали.

Не грохотали.

И именно это было хуже всего.

Срыв Ардена никогда не был шумной истерикой. Он всегда звучал как катастрофа, которую кто-то удерживает голыми руками.

Я толкнула дверь.

Старая кухня была освещена только огнем.

Огромная печь у стены полыхала, как раскрытая пасть.

На столах лежали медные кастрюли, старые ножи, пустые крюки качались в горячем воздухе.

А Арден стоял у печи, опираясь обеими руками о каменную кладку.

Спина напряжена до предела.

Рубашка распахнута у горла.

Волосы растрепаны.

И даже отсюда я видела, как по коже у него на шее и руках проступают тонкие, почти светящиеся линии — будто под ней ходит огонь.

Он услышал меня сразу.

Плечи напряглись еще сильнее.

— Я сказал всем уйти.

— А я никогда не была особенно послушной.

— Уйди, Алина.

— Нет.

Он медленно повернул голову.

И у меня мгновенно пересохло во рту.

Глаза опять стали другими.

Темнее.

Глубже.

Опаснее.

Но в них было не только пламя.

Еще и усталость. Такая, от которой у человека уже нет сил даже злиться как следует.

— Не подходи, — сказал он тише.

— Сначала объясните, что происходит.

— То же, что всегда.

— Это не ответ.

Он резко выдохнул.

И печь за его спиной откликнулась — пламя взметнулось выше.

— Алина.

— Что?

— Я не в состоянии сейчас с тобой спорить.

— Прекрасно. Значит, меньше шансов, что вы снова начнете командовать.

Уголок его рта дернулся.

Почти болезненно.

Почти как у человека, которому смешно не ко времени.

— Ты невозможна.

— От вас набралась.

Я сделала шаг вперед.

Он тут же оттолкнулся от печи и рявкнул:

— Стой!

Голос ударил по воздуху так, что у меня по коже пошли мурашки.

Я замерла.

Не из страха даже.

Из-за того, что на долю секунды увидела: он не меня пугает.

Он пытается удержать себя.

— Хорошо, — сказала я уже тише. — Тогда говорите отсюда.

— Нечего говорить.

— Арден.

— Не сейчас.

— Опять?

— Да.

— Ненавижу это слово.

— Я знаю.

Он закрыл глаза, провел ладонью по лицу и на секунду показался просто мужчиной, вымотанным до предела.

Потом открыл глаза снова — и драконья тьма в них не ушла.

— Ты должна была остаться в комнате.

— А вы должны были не доводить себя до такого состояния.

— Не начинай.

— Тогда не молчите.

Он посмотрел на меня долго.

Так, будто решал, сколько правды можно выпустить наружу, не разрушив все остальное.

— После обеда мне пришлось сдерживать слишком многое, — сказал он наконец.

— Например?

— Совет. Эсвальда. Себя.

Последнее прозвучало тяжелее остальных слов.

Я медленно выдохнула.

— Из-за меня?

— Не только.

— Но и из-за меня тоже.

Он не ответил.

И этого было достаточно.

Я подошла еще на шаг.

Он стиснул зубы.

— Я сказал…

— Не подходить. Да. Я слышала.

— Тогда почему?

— Потому что вы сейчас рухнете.

— Нет.

— Арден, вы держитесь за печь так, будто без нее свалитесь в пол.

Он коротко усмехнулся.

Безрадостно.

— Наблюдательная.

— Профдеформация. Я всю жизнь смотрела, кто на кухне держится на таланте, а кто — на последних нервах.

— И к какой категории ты относишь меня?

Я посмотрела прямо.

— Ко второй.

Он опустил взгляд.

На секунду.

Как будто признал.

И это было уже почти интимнее любого прикосновения.

Я подошла еще ближе.

Теперь между нами было несколько шагов.

Жар от печи бил в лицо, но я терпела.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Чтобы ты ушла.

— Это не то, что вам нужно. Это то, чего вы боитесь.

Он резко поднял голову.

— Ты слишком многое себе позволяешь.

— А вы слишком многое скрываете.

— Потому что должен.

— Нет. Потому что привык.

Тишина.

Только огонь шумел у нас за спинами.

Он смотрел так, будто еще слово — и либо выставит меня за дверь, либо сделает что-то куда более опасное.

Мне самой было страшно.

Но теперь уже не только за него.

За нас обоих.

— Лиара уйдет, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

— После сегодняшнего.

— Это вы мне сейчас зачем говорите?

— Чтобы ты не слушала чужие шаги под дверьми и не делала выводы наполовину.

Я застыла.

Вот, значит, как.

Он знал.

И о том, что я была там.

И, возможно, о том, что я слышала.

Щеки обожгло не жаром от печи.

— Вы… знали?

— Да.

— И ничего не сказали?

— Ты бы не услышала.

— Попробуйте проверить.

Он медленно выпрямился.

Отлепился от печи.

Сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

Теперь нас разделяло меньше вытянутой руки.

Жар стал гуще.

Не от печи.

От него.

— Я не дал ей обещания, — сказал он тихо. — И не собираюсь.

Я смотрела в его лицо.

Пыталась найти там ложь.

Удобную недосказанность.

Хоть что-то, за что можно снова уцепиться и разозлиться.

Но находила только усталую, опасную правду.

— Тогда почему вы это тянули? — спросила я тоже тихо.

Он выдохнул.

Тяжело.

— Потому что как только я скажу это вслух, все изменится.

— Уже изменилось.

— Нет. Ты не понимаешь.

— Так объясните.

Он качнул головой.

— Не здесь.

— А где? В коридоре? На кухне? Между приказами и очередным «не сейчас»?

В глазах что-то вспыхнуло.

Он сделал последний шаг.

И вот теперь мы действительно стояли слишком близко.

— Ты хочешь правду? — спросил он.

— Да.

— Хорошо.

Его голос стал ниже.

Тише.

Опаснее.

— Я тянул, потому что пока оставлял союз с Лиарой в воздухе, все думали, что я еще могу вернуться к долгу. Это удерживало совет от крайних решений.

— А теперь?

— А теперь это перестает работать.

— Из-за меня.

— Да.

Честно.

Снова.

Я зажмурилась на секунду.

— Ненавижу, когда вы так отвечаете.

— Знаю.

— Нет. Не знаете. Потому что с каждым вашим честным ответом мне все труднее делать вид, что между нами ничего нет.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Повисли в воздухе.

Живые.

Голые.

Слишком настоящие.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня так, будто услышал не признание даже, а удар в собственную защиту.

— Алина…

— Не надо.

— Надо.

— Нет.

— Посмотри на меня.

— Я и так смотрю.

— Тогда перестань убегать.

Я нервно усмехнулась.

— Это вы мне говорите? Вы, человек, который прячется за долгом, приказами и каменным лицом?

Он шагнул еще ближе, и теперь я чувствовала каждое слово почти кожей.

— Я не прячусь.

— Еще как.

— Нет.

— Тогда почему, когда дело доходит до самого важного, вы всегда…

Я не договорила.

Потому что он поднял руку и коснулся моего лица.

Не резко.

Не властно.

Просто пальцами вдоль щеки, будто проверял, не исчезну ли я.

Я замолчала мгновенно.

Он тоже.

Огонь в печи шумел за нашими спинами, и от этого тишина между нами казалась еще теснее.

— Скажи, чтобы я остановился, — произнес он очень тихо.

Вот так.

Не приказ.

Не решение.

Выбор.

Наконец-то.

И именно это оказалось страшнее всего.

Я смотрела ему в глаза и понимала: сейчас есть ровно одна граница, которую мы оба еще держим. И если ее переступить, назад уже не вернуться ни к каким «не сейчас».

— Вам не стоит меня спрашивать об этом в такой момент, — шепотом сказала я.

Уголок его рта дрогнул.

— Почему?

— Потому что я могу ответить не так, как разумно.

— А я не спрашиваю о разумном.

И вот тут я сдалась.

Не головой.

Слишком многим сразу.

Усталости.

Жару.

Злости.

Его правде.

Собственной.

— Тогда не останавливайтесь, — сказала я.

Он поцеловал меня резко.

Не грубо.

Но так, будто слишком долго держал это в себе.

Будто весь день, все эти недели, все недосказанности, приказы, вспышки, взгляды и сорванные фразы наконец нашли единственный честный выход.

Я вцепилась пальцами в его рубашку раньше, чем успела это осознать.

Поцелуй был горячим.

Опасным.

Неправильным до последней искры.

И от этого у меня внутри словно что-то разом оборвалось и вспыхнуло.

На секунду я даже забыла, где мы.

Только печь. Его руки. Жар. И тот невозможный факт, что этот мужчина, которого я должна была бояться и ненавидеть, сейчас держал меня так, будто все остальное в мире перестало иметь значение.

Потом он резко отстранился.

Не отпустил совсем.

Просто заставил нас обоих снова вдохнуть.

Лоб к моему лбу.

Дыхание тяжелое.

Глаза темные.

И в них — уже не только дракон.

Мужчина.

Опасно живой.

— Черт, — выдохнул он.

Я нервно усмехнулась.

— Очень содержательно.

— Я предупреждал.

— Нет. Вы приказывали.

— Это было до.

— А сейчас?

Он смотрел на мои губы так, что у меня снова сбивалось дыхание.

— А сейчас я пытаюсь не сделать хуже.

— Поздновато.

На этот раз он действительно усмехнулся.

Коротко.

Почти безнадежно.

— Да.

Я медленно выпустила его рубашку из пальцев.

И только теперь поняла, как быстро бьется его сердце.

Не у меня.

У него.

Это отрезвило сильнее холодной воды.

Я отступила на полшага.

— Это ничего не решило, — сказала я.

— Знаю.

— И не отменило Лиару, совет и ваш дом.

— Знаю.

— И не сделало ситуацию менее отвратительной.

— Алина.

— Что?

— Не называй это отвратительным.

Я посмотрела прямо.

— А как мне это назвать?

Он молчал.

Долго.

Потом тихо сказал:

— Честным.

И вот это было слишком.

Слишком точно.

Слишком больно.

Слишком правильно.

Я отвернулась первой.

Потому что еще секунда — и я либо снова поцелую его, либо скажу что-то, после чего мы оба окончательно потеряем остатки осторожности.

— Мне надо уйти, — сказала я.

— Нет.

Я закрыла глаза.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Тогда хотя бы один раз в жизни дайте мне уйти без спора.

Он молчал.

Потом произнес:

— Хорошо.

Я уже шагнула к двери, когда он добавил:

— Но завтра все станет хуже.

Я остановилась.

Не оборачиваясь.

— Почему?

— Потому что теперь я уже не смогу делать вид, что дело только в долге.

Я медленно повернула голову.

Он стоял у печи на фоне огня, усталый, опасный и такой невозможный, что у меня снова заныло под сердцем.

— А я не смогу делать вид, что не знала, во что влезаю, — сказала я.

Он кивнул.

— Да.

И это было самым честным концом ночи.

Когда я вышла в коридор, воздух там показался почти холодным.

Я шла медленно, держась за каменную стену пальцами, будто мир вокруг стал чуть менее устойчивым.

На губах все еще горел его поцелуй.

В голове шумело.

Сердце колотилось так, будто пыталось догнать меня изнутри.

Ночь у пылающей печи ничего не решила.

Но после нее между нами больше не осталось ни одной честной лжи.