Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 24. Там, где он нашел меня снова

Обратно в Арденхолл мы шли молча.

Не потому что говорить было нечего.

Наоборот.

Слишком много.

После побега через зимний лес между нами накопилось столько правды, злости и живого страха, что любое слово могло стать либо ссорой, либо признанием, либо тем и другим сразу.

А сил на это у меня уже не осталось.

Факелы у внешних ворот дрожали на ветру. Стража расступалась молча, но я чувствовала их взгляды — быстрые, острые, слишком внимательные. Конечно. Кухарка сбежала. Милорд сам ушел за ней в зимний лес. Вернулся с ней, завернутой в его плащ.

В этом замке такие вещи не просто замечают.

Ими питаются.

Я шла, не поднимая головы.

Снег таял на сапогах, подол платья промок и лип к ногам, пальцы все еще ломило от холода. Плащ Ардена грел слишком хорошо и пах им слишком явно, чтобы я могла забыть, чьими руками меня только что вернули обратно.

Не силой.

И это бесило сильнее всего.

Если бы он просто схватил, принес и запер — было бы легче.

Можно было бы злиться чисто.

Красиво.

А так…

Так он снова дал мне выбор и победил не властью, а тем, что оказался прав слишком глубоко.

Когда мы вошли во внутреннее крыло, он остановился только один раз — коротко приказал стражникам не подпускать ко мне никого без его или Марты распоряжения.

Конечно.

Еще один виток золотой клетки.

Я ничего не сказала.

Потому что если бы открыла рот в ту секунду, либо рассмеялась бы ему в лицо, либо сорвалась окончательно.

Ни того, ни другого не хотелось делать при посторонних.

Только в проходной гостиной между нашими комнатами, когда за спиной закрылись обе двери и замок остался снаружи хотя бы условно, я наконец сбросила с плеч его плащ.

Не аккуратно.

Почти зло.

Он поймал его на лету.

Молча.

Посмотрел на меня.

Я — на него.

Вот теперь можно.

Вот теперь без стражи, без леса, без чужих глаз.

Вот теперь начнется настоящее.

— Ну? — сказала я первой.

— Что?

— Это ваш любимый способ делать вид, будто вы не понимаете?

Он положил плащ на спинку кресла.

— Нет. Я просто жду, с чего именно ты начнешь.

Я скрестила руки на груди.

— С того, что вы не должны были идти за мной сами.

— Уже было.

— И?

— И мой ответ не изменился.

— Конечно. Почему бы ему.

Он стоял слишком спокойно для человека, который полчаса назад вышел один в зимний лес за женщиной, решившей его бросить ради его же блага.

Меня это бесило почти неприлично.

— Вы хоть понимаете, как это выглядело? — спросила я.

— Да.

— Нет, Арден. Не “я нашел тебя и вернул”. А “я не позволил тебе выбрать за меня”.

— Именно так это и выглядело.

— Невыносимо.

— Да.

Я нервно усмехнулась.

— Вы когда-нибудь попробуете хоть раз в жизни быть менее уверенным в себе?

Он посмотрел прямо.

— Я был бы менее уверенным, если бы ты действительно хотела уйти от меня. Но ты уходила из-за меня.

И вот это сразу снесло половину моей злости.

Проклятье.

Снова.

— Не смейте делать из этого красивую историю, — выдохнула я.

— Я не делаю.

— Тогда что?

— Называю правильно.

Я резко отвернулась к окну.

Потому что если продолжу смотреть на него, то либо снова начну спорить по кругу, либо скажу то, чего пока не хотела говорить вслух даже себе.

За стеклом клубился снег, башни Арденхолла чернели в ночи, и весь мир снаружи казался проще, чем эта комната.

— Я ушла не потому, что не хочу быть рядом с вами, — сказала я тихо.

Он ответил сразу:

— Я знаю.

— Это не облегчает ситуацию.

— Нет.

— И не делает вас менее безумным.

— Тоже нет.

Я резко обернулась.

— Тогда почему вы так спокойны?

На этот раз он помолчал.

Потом сказал:

— Потому что если я сейчас позволю себе сказать все, что хочу, ты снова решишь, что это не разговор, а давление.

Я уставилась на него.

— А это не так?

Он подошел ближе.

Медленно.

Не вторгаясь, но и не оставляя мне иллюзии, будто можно держать безопасное расстояние, когда мы оба только что прошли через такое.

— Алина, — сказал он тихо. — Ты сбежала в зимний лес ночью, потому что боялась за меня.

— Не льстите себе.

— Нет.

— Очень удобно.

— Очень точно.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что да.

Все так.

И именно это было хуже любого унижения.

Не то, что я нужна ему.

А то, насколько глубоко мне уже не все равно, что с ним будет.

— Хорошо, — сказала я и снова посмотрела прямо. — Тогда слушайте вы. Я не хочу стать вашей Миреной.

Он застыл.

По-настоящему.

Вот так. Не моргнув. Не сдвинувшись. Даже воздух между нами как будто натянулся.

— Не говори так, — произнес он.

— Почему? Потому что неприятно?

— Потому что это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я жив.

Я горько усмехнулась.

— Очень сильный аргумент.

— Сильнее, чем тебе кажется.

Он сделал еще шаг ближе.

— Ты говоришь так, будто я веду тебя по чужому следу с закрытыми глазами.

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда почему все вокруг повторяется?

Вот теперь голос сорвался.

Не в крик.

В боль.

Чистую, злую, усталую.

— Почему домы уже считают меня вашей трещиной? Почему ваши люди ставят кровь на стены? Почему мне подбрасывают кости и повторяют чужую смерть? Почему я должна верить, что на этот раз это закончится иначе?

Он смотрел тяжело.

Очень.

И я, кажется, впервые увидела, как сильно ему больно слышать это не потому, что его обвиняют, а потому, что обвиняет именно моя правда.

— Потому что на этот раз я не прячу тебя и не прячусь сам, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

— Слабый.

— Да.

— И недостаточный.

— Да.

Я выдохнула резко.

— Господи, как же я устала от ваших правильных “да”.

— Я тоже.

— Не верю.

— Зря.

И вот после этого он вдруг сделал то, чего я совсем не ожидала.

Сел.

Просто сел в кресло у камина и провел ладонью по лицу так, как делают люди, когда силы у них закончились еще час назад, а держаться надо было до последнего.

Это не было красивым мужским жестом.

Это было по-настоящему.

И от этого вся моя злость сразу потеряла часть остроты.

Потому что трудно кричать на человека, когда он наконец выглядит не как лорд-дракон, а как мужчина, которого все это тоже рвет на части.

— Идите сюда, — сказал он тихо.

Я вскинула брови.

— Это что сейчас было?

— Просьба.

— Очень подозрительная.

— Да.

Я постояла еще секунду.

Потом подошла.

Не потому что сдалась.

Потому что сама устала стоять отдельно.

Он не потянул меня к себе, не схватил, не сделал ничего из того, за что я могла бы снова спрятаться в чистую злость.

Просто поднял взгляд.

И в этом взгляде было больше честности, чем я, наверное, вообще могла выдержать после такого дня.

— Я нашел тебя снова не потому, что хотел победить, — сказал он.

— А почему?

— Потому что, пока шел по твоему следу, понял одну простую вещь.

— Какую?

Он смотрел прямо.

— Если бы ты ушла так, я бы удержал дом. Но себя — уже нет.

У меня мгновенно сжалось горло.

Вот.

Вот она, страшная правда, которую я и боялась услышать.

Не о страсти.

Не о выборе.

О потере.

О том, что мужчина, который всю жизнь держался на силе, признает, что его целость уже завязана на тебе.

Это слишком.

Слишком много для любого сердца.

— Не надо, — шепотом сказала я.

— Надо.

— Нет.

— Да.

— Арден…

— Нет, Алина. Ты хотела честно? Так вот честно: я смог бы пережить твой отказ. Твою злость. Твое недоверие. Даже то, что ты однажды возненавидишь меня за мою клетку. Но не твое исчезновение ради моего удобства.

Я смотрела и не могла ничего сказать.

Потому что внутри уже все дрожало от этой страшной, тяжелой, слишком взрослой правды.

Он не говорил “люблю”.

И, может быть, именно поэтому это било еще глубже.

Потому что речь шла не о красивом слове.

О ткани его жизни.

— А если я все равно однажды уйду? — спросила я.

Он медленно поднялся.

Подошел почти вплотную.

— Тогда это будет твой выбор.

— А сегодня?

— Сегодня это была жертва, о которой я тебя не просил.

Я прикрыла глаза.

Да.

Да, черт его побери.

Вот в этом и была вся разница.

Я не уходила от него.

Я уходила за него.

И именно это он мне не простил бы никогда.

Потому что в этом было не расставание.

Недоверие к его праву выбирать свою боль самому.

— Я думала, делаю правильно, — сказала я тихо.

— Знаю.

— И?

— И ты ошиблась.

Я нервно усмехнулась.

— Очень деликатно.

— Я сегодня не способен на деликатность.

— Это я уже заметила.

Он поднял руку и очень осторожно коснулся моих волос, еще чуть влажных от растаявшего снега.

— Замерзла?

— Уже нет.

— Врешь.

— Да.

Уголок его рта дрогнул.

Только на секунду.

И этой секунды хватило, чтобы напряжение между нами сместилось.

Стало не меньше.

Но другим.

Не как перед боем.

Как после него.

Когда оба ранены правдой, но все еще стоят.

— Я не хочу быть вашей слабостью, — сказала я снова.

Он провел пальцами вдоль моего виска.

— Тогда не будь.

— Очень удобно. А кем мне тогда быть?

Он ответил без паузы:

— Тем, ради кого я выбираю не страх.

Вот после этого я уже не удержалась.

Закрыла глаза и уткнулась лбом ему в грудь.

Ненадолго.

Всего на секунду.

Но этого хватило, чтобы он понял: да, я больше не спорю из чистого упрямства.

Я просто устала быть сильной отдельно от него.

Он обнял не сразу.

И именно это было лучше всего.

Оставил мне пространство еще на один вдох, на право отступить.

А когда не отступила — притянул.

Тепло.

Крепко.

Без торжества.

Как человек, который сам до конца не верит, что этот бой мы оба пока не проиграли.

Мы стояли так молча.

Долго.

Снег бил в окна.

В камине потрескивал огонь.

И весь Арденхолл за стенами мог хоть сойти с ума — в эту минуту мне было почти все равно.

Потому что там, где он нашел меня снова, кончалась моя красивая идея о спасительном исчезновении.

И начиналась куда более страшная вещь:

мы оба уже слишком глубоко друг в друге, чтобы один мог решать судьбу двоих в одиночку.

— Мне надо было не бежать, — сказала я ему в рубашку.

— Да.

— И поговорить.

— Да.

— И вы сейчас ужасно самодовольны.

Я почувствовала, как у него дрогнули плечи.

Почти смех.

Почти облегчение.

— Нет.

— Врете.

— Немного.

Я отстранилась и посмотрела снизу вверх.

— Вот. Так уже лучше. Почти человек.

— Не привыкай.

— Никогда.

Он коснулся пальцами моей щеки.

— Ты останешься?

Я молчала секунду.

Две.

Потом сказала:

— На этот раз — да.

Он закрыл глаза.

Очень коротко.

И это было, пожалуй, самым честным выражением облегчения, которое я у него видела.

Без слов.

Без силы.

Просто как у мужчины, которого на несколько часов вывернуло наизнанку, и вот теперь он наконец снова может дышать.

— Но, — добавила я.

Он открыл глаза.

— Конечно есть “но”.

— Конечно.

Я отошла на полшага.

Ровно столько, чтобы снова говорить нормально, а не только сердцем.

— Больше никакой золотой клетки без разговора.

— Хорошо.

— И никакого “я так решил”, когда дело касается меня.

— Это сложнее.

— Меня не интересует.

Он чуть склонил голову.

— Хорошо.

— И если вы снова начнете строить из себя героического тирана…

— Ты убежишь в лес?

— Нет. Сначала ударю вазой.

На этот раз он все-таки усмехнулся по-настоящему.

Коротко.

Тихо.

И от этого мне почему-то стало легче, чем от половины клятв.

— Приму к сведению, — сказал он.

— Вот и славно.

— А у меня условие.

Я закатила глаза.

— У вас это уже болезнь.

— Возможно.

— Говорите.

Он подошел ближе, но не вплотную.

Очень правильно.

Очень опасно.

— Если снова захочешь уйти ради меня — сначала скажи мне в лицо.

Я выдержала его взгляд.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Да.

— Чудо.

— Не наглейте.

— Не собирался.

— Врете.

— Немного.

Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда между нами снова стало слишком тихо.

Жизнь в Арденхолле вообще обладала отвратительным чувством времени.

— Войдите, — сказал Арден.

На пороге появилась Марта.

Окинула нас взглядом.

Очень быстро.

Слишком опытно.

И, хвала всем богам, опять не сказала ничего лишнего.

— Милорд. Внешний гонец ждет ответа к утру.

— Знаю.

— И еще… — она посмотрела уже на меня, — у западной стены нашли следы. Одного человека. Без сопровождения. Женские сапоги.

Я прикрыла глаза.

Прекрасно.

Теперь мой побег еще и официально записан в память камней.

— Сотрите, — сказал Арден.

Марта кивнула.

Но не ушла сразу.

— И еще одно. На верхней кухне уже спорят, сбежала ли она от вас или к кому-то.

Я резко открыла глаза.

— Что?!

— А ты думала, замок без фантазии живет?

Арден перевел взгляд на меня.

И, к сожалению, в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на темное, почти довольное раздражение.

— Не смейте, — сказала я сразу.

— Что?

— Вот это ваше лицо.

— Какое?

— Будто вам приятно, что все уже знают, что я способна сбежать только от вас.

Марта едва заметно кашлянула.

Очень вовремя.

Потому что да. Еще секунду — и я бы сама не поняла, что именно хочу сделать первой: ударить его или поцеловать.

— Я оставлю вас, — сказала она.

— Спасибо, — буркнула я.

— Не за что. И, девочка…

Она задержалась в дверях.

— В следующий раз, если захочешь спасать мужчину от самого себя, сначала посоветуйся хотя бы с женщиной постарше. Мы обычно лучше понимаем, когда надо уходить, а когда — стоять насмерть.

После этого она ушла.

Я долго смотрела на закрытую дверь.

Потом медленно выдохнула.

— Даже не знаю, что хуже. Ее мудрость или то, что она почти всегда права.

— Мне кажется, второе, — сказал Арден.

Я повернулась к нему.

— Не соглашайтесь с ней слишком часто. Вам это не идет.

— А тебе идет злиться.

— Прекратите.

— Хорошо.

— Нет, теперь уже поздно.

Уголок его рта дрогнул.

И я поняла: да.

Он нашел меня снова.

Не только в лесу.

Здесь тоже.

В том месте, где я уже почти была готова сделать из собственной боли подвиг.

И не позволил.

Это, наверное, и было самым страшным:

мужчина, который не дает тебе красиво исчезнуть, потому что хочет, чтобы ты осталась жить рядом с ним по-настоящему.