Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)

Глава 32. Ночь перед тем, как все изменится

После поцелуя в проходной гостиной я не сразу поняла, что именно изменилось.

Не между нами — там уже давно все сдвинулось так далеко, что старые названия не держались.

Изменился воздух.

В Арденхолле всегда чувствовалось напряжение: в камне, в дверях, в шагах слуг, в тишине после позднего ужина. Но теперь к нему примешалось что-то еще.

Ожидание.

Будто сам дом замер не перед очередной интригой, а перед чем-то гораздо хуже — необратимым.

Я стояла у него слишком близко, а в голове все еще звенели сразу две вещи:

его тихое “мне тоже” в ответ на мое признание

и лента в часовне с зашитым знаком разлома.

Любовь и угроза в этом замке шли рука об руку с таким упрямством, будто давно договорились убить нас вместе.

— Не смотрите так, — сказала я.

— Как?

— Будто уже знаете, что дальше будет только хуже.

Он не отвел взгляда.

— Я и так это знаю.

— Ужасный человек.

— Да.

Я закрыла глаза на секунду и тихо выдохнула.

Потому что если начну сейчас ссориться по-настоящему, закончим либо новой правдой, к которой я еще не готова, либо новой близостью, к которой этот дом тем более не готов.

Ни один вариант не выглядел разумным.

А значит, оба были опасно вероятны.

Он первым отступил на полшага.

Вот за это я была благодарна.

Не за дистанцию даже.

За понимание, что у меня внутри сейчас и так слишком много всего.

— Тебе нужно поесть, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Ты с утра почти ничего не ела.

— Это сейчас ваша версия романтики?

— Это моя версия здравого смысла.

— Очень не вяжется с остальным.

— И все же.

Я невольно фыркнула.

И именно этот тихий, почти бытовой спор почему-то спас меня от того, чтобы развалиться прямо здесь.

Потому что да, дом трещал, древние круги говорили голосами мертвых, а он все равно замечал, ела ли я.

И это было почти страшнее любого признания.

Через четверть часа у нас в гостиной уже стоял поздний ужин.

Не праздничный.

Не богатый.

Теплый суп, хлеб, сыр, немного мяса и чай.

Принесла Марта сама.

Поставила поднос на стол.

Посмотрела сначала на меня, потом на Ардена, потом на закрытую дверь, за которой остался весь остальной замок.

— Значит, так, — сказала она.

— Это вместо “добрый вечер”? — уточнила я.

— Это вместо того, чтобы стукнуть вас обоих половником за то, что вы умудрились довести дом до часовни.

— Мы старались, — пробормотала я.

Она не оценила.

Правильно.

Потому что лицо у нее было не злое даже.

Усталое.

По-настоящему.

Как у человека, который уже слишком многое видел и сейчас понимает: самое плохое еще даже не началось.

— Слушайте внимательно, — продолжила она. — Ночью никого не впускать. Ни стражу, ни слуг, ни “срочное поручение”, ни “милорд велел”, если это передано не его голосом и не при вас обоих.

Арден чуть кивнул.

— Понял.

Марта перевела взгляд на меня.

— И ты тоже.

— Я уже поняла, что красивый замок — это просто другая форма бункера.

— Не ерничай.

— А у меня других способов держаться уже почти нет.

Она выдохнула через нос.

Потом добавила тише:

— После часовни они могут пойти на более тонкую подлость.

— Это еще что значит? — спросила я.

— Что теперь будут не только пугать или брать силой. Могут попробовать рассорить. Развести. Подсунуть ложь. Добиться, чтобы вы сами отступили друг от друга.

Я замолчала.

Потому что да.

Вот это было уже совсем в духе дома.

Не просто ломать руками.

Заставить самих сломать то, что едва родилось.

Арден стоял у окна, но после этих слов повернулся.

Лицо стало жестче.

— Не получится.

Марта посмотрела на него спокойно.

— Уверены?

Он не отвел взгляда.

— Да.

— Тогда хорошо.

И ушла, не попрощавшись.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как под ребрами медленно поднимается новая тревога.

Не про кровь.

Не про древнюю долину.

Про ложь.

Потому что правду между нами я уже начинала выдерживать.

А вот если кто-то полезет в то, что у нас только-только стало настоящим…

Нет.

Это было хуже.

Гораздо.

— Она права, — сказала я тихо.

Арден сел напротив.

— Да.

— Это пугает.

— Знаю.

— Нет, не так.

Я подняла на него взгляд.

— Пугает не то, что они могут ударить. А то, как легко сейчас будет ударить именно туда.

Он несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Тогда не молчи, если что-то покажется тебе неправильным.

— И вы тоже.

— Да.

— Не просто “да”. Пообещайте.

Он посмотрел очень внимательно.

— Обещаю.

Вот и все.

Обычное слово.

Не клятва крови. Не древний ритуал. Просто “обещаю”.

Но именно от него мне вдруг стало легче, чем от всех медальонов, стражи и крепких стен этого замка.

Мы поели почти молча.

Редкий случай.

Но тишина не была тяжелой.

Скорее плотной.

Как плед в сильный мороз — еще не тепло по-настоящему, но уже не смертельно.

Он действительно следил, чтобы я ела.

Я действительно делала вид, что не замечаю.

И именно это было, наверное, самым неприлично домашним моментом за все последние дни.

Если бы кто-то мне раньше сказал, что я буду сидеть в проходной гостиной лорда-дракона, есть суп после древней долины и ругаться с ним не о чувствах, а о хлебе, я бы решила, что сошла с ума куда раньше, чем попала сюда.

Когда я отставила чашку, он спросил:

— Лучше?

— Не настолько, чтобы благодарить вас красиво.

— Сойдет.

— Не наглейте.

— Никогда.

Я покачала головой.

Потому что если долго смотреть на него в такие моменты, начинаешь забывать, что это тот самый мужчина, из-за которого вокруг уже почти тлеет война.

Он умел быть слишком… живым.

И именно это делало все опаснее.

Ночь ложилась на Арденхолл медленно.

За окнами снег то усиливался, то стихал. Где-то далеко сменялась стража. Ветер бил в башни. Огни внизу гасли один за другим.

Я собиралась уйти к себе сразу после ужина.

Честно.

Даже встала.

Даже дошла до смежной двери.

И остановилась.

Потому что за ней снова была бы моя комната.

Моя кровать.

Моя тишина.

И очень долгая ночь с мыслями, которые сегодня уже явно не собирались щадить.

Я стояла спиной к нему и понимала это слишком ясно.

Он тоже понял.

Конечно.

— Останься здесь, — сказал он тихо.

Я не обернулась.

— Это очень плохая идея.

— Да.

— И вы даже не спорите.

— Нет.

— Удивительно.

Он подошел ближе.

Не вплотную.

Остановился за моей спиной на расстоянии одного вдоха.

— Но я все равно прошу.

Вот именно “прошу” и добило.

Потому что приказ я бы пережила проще.

На приказ можно злиться.

От просьбы, сказанной таким голосом, только сердце ведет себя как предатель.

— Арден…

— Что?

— Вы понимаете, что это уже почти нечестно?

— Да.

— И все равно.

— Да.

Я обернулась.

Он стоял слишком близко, и в свете лампы лицо у него было уставшим, жестким и живым одновременно.

Не лорд.

Не дракон.

Мужчина после слишком длинного дня, который просто не хочет отпускать женщину через одну тонкую дверь в ночь, где уже слишком много угроз.

И, к сожалению, я понимала его в этом слишком хорошо.

— Если останусь, — сказала я тихо, — это ничего не меняет.

— Знаю.

— И не значит, что я уже готова к тем именам, о которых вы говорили.

— Знаю.

— И не дает вам права завтра снова решать за меня.

— Знаю.

— Господи, как же вы меня бесите.

На этот раз он все-таки едва заметно усмехнулся.

— Это уже почти звучит как согласие.

— Не наглейте.

— Стараюсь.

Я смотрела на него еще секунду.

Потом медленно выдохнула:

— Ладно.

Он закрыл глаза очень коротко.

И этого хватило.

Потому что да.

Ему тоже было не все равно, насколько тонкой стала почва под нами.

Спали мы, конечно, не вместе.

Хотя сам факт, что мне вообще пришлось это проговорить себе мысленно, уже многое говорил о том, насколько далеко все зашло.

Он оставил мне спальню за внутренней дверью своих покоев — теплее, ближе к огню и подальше от коридора.

Сам остался в соседней комнате у камина.

Нормально.

Разумно.

Даже почти прилично.

Вот только сердце на это разумно не отреагировало.

Оно почему-то услышало совсем другое:

он не отпустил меня далеко, но и не взял больше, чем я готова дать.

И именно за это я, кажется, любила его сильнее, чем следовало.

Лежа в темноте, я долго не могла уснуть.

Слишком много всего в одном дне.

Голос Элианы.

Кости памяти под снегом.

Свадебная лента в часовне.

Его слова про имя, которое он готов дать.

Медальон на груди.

И простая, страшная правда: следующий шаг уже совсем рядом.

Не завтра, может быть.

Но скоро.

Слишком скоро.

Я почти начала проваливаться в тяжелый, неровный сон, когда услышала.

Не звук снаружи.

Звук изнутри комнаты.

Сначала — тихий шорох.

Потом — едва слышный треск, будто что-то сухое разламывается.

Я открыла глаза мгновенно.

Тьма.

Лампа давно погашена.

Только слабый свет от тлеющего камина через полуоткрытую дверь.

Я села.

Прислушалась.

Шорох повторился.

У окна.

Я резко встала и почти одновременно услышала, как в соседней комнате уже тоже двинулся Арден.

— Алина?

— Здесь кто-то есть.

Он оказался у двери за секунду.

Без рубашки, только в темных штанах, с ножом в руке и таким лицом, что у меня внутри холодно сжалось.

Не от вида оружия.

От того, как быстро он перешел из сна в смертельную собранность.

— Назад, — сказал он.

— Да что вы…

— Назад.

И в этот момент окно взорвалось внутрь.

Не громко.

Хуже.

Тонко.

Стекло брызнуло мелкими осколками, холодный воздух рванул в комнату, и вместе с ним в темноту что-то влетело.

Небольшое.

Черное.

Свернутое в ткань.

Арден среагировал быстрее, чем я даже успела понять.

Толкнул меня к стене, сам шагнул вперед и ножом отбросил сверток в сторону каменного пола.

Тот раскатился, зашипел — и изнутри пошел темный дым.

Не огонь.

Не яд, как в соусе.

Что-то другое.

Густое.

Сладковатое.

Слишком липкое по запаху.

Я прикрыла рот ладонью.

— Что это?

Он мгновенно схватил покрывало с кресла, набросил на шипящий комок и прижал ногой.

— Не дыши глубоко.

— Спасибо, уже догадалась.

Он обернулся к двери и рявкнул:

— Стража!

Шаги загремели сразу.

Но я уже смотрела не на дверь.

На окно.

На темный провал, из которого внутрь летел снег.

И на подоконник, где что-то белело в разбитом стекле.

Я шагнула ближе прежде, чем он успел меня остановить.

Короткая полоска ткани.

Узкая.

Белая.

С вышивкой по краю.

Та же лента.

Только на этот раз с пятном крови.

— Не трогай, — сказал он резко.

— Я и не собиралась.

Но смотрела.

Не отрываясь.

Потому что кровь на ткани складывалась в кривую, но узнаваемую линию.

Не слово.

Знак.

Тот самый, что был на свадебной ленте в часовне.

Только поверх него кто-то вывел красным еще один.

Разлом.

Сразу поверх родового узора.

Красиво.

Мерзко.

Очень ясно.

В комнату влетели стражники, за ними Марта с лампой, запахом сна и таким лицом, будто мир ее уже ничем не мог удивить, но все равно пытался.

Арден коротко отдавал приказы.

Окно перекрыть.

Дым — вынести.

Проверить стену снаружи.

Никого не выпускать.

А я стояла, босая на холодном камне, в ночной рубашке, и смотрела на окровавленную ленту на подоконнике.

Ночь перед тем, как все изменится, оказалась именно такой.

Не с красивыми признаниями.

Не с покоем.

С разбитым окном.

Дымом в спальне.

И знаком, который уже не просто намекал.

Он обещал, что времени осталось мало.

Похоже, дом решил, что это даже слишком щедро.